суббота, 26 марта 2011 г.

Миннуллин О. Р. Подлинность как родоопределяющая категория лирики / О. Р. Миннуллин // Новая филология. – Запорожье, 2010. – Вып. 37. – С. 248–256.


МИННУЛЛИН О.Р.
(Донецкий национальный университет)

ПОДЛИННОСТЬ КАК РОДООПРЕДЕЛЯЮЩАЯ КАТЕГОРИЯ ЛИРИКИ
Annotation: The article is devoted to one of the most important features of the archaic lyric poetry. This feature defines the generic meaning of this type of the verbal work. On the basis of ancient Greek poetry the notion of lyric authenticity is grounded and the key points connected with the notion are elicited. They are revealed at the level of lyric’s generic peculiarity, general meaning of lyric statement and of belles-lettres lyric world’s structural peculiarities.
Key words: Lyrics, Ancient Greek poetry, the lyrical statement, the lyrical subject, lyrical authenticity

Цели и задачи исследования. В данной статье исследуется одна важная черта архаической (в частности, древнегреческой) лирики,  черта, которая во многом определяет родовой смысл этого типа поэзии в принципе – лирическая подлинность. В работе обосновывается целесообразность выделения этой категории как определяющей специфику лирического рода и исследуется, каким образом подлинность проявляется на разных уровнях лирического целого: на уровне общего смысла лирического высказывания и на уровне структурных особенностей художественного мира лирического произведения.
Объект и предмет исследования. Ранняя античная  лирика (объект исследования) представляет собой древнейшую форму европейской лирики. При этом по верному суждению Н.П. Гринцера «поэзия ранней Греции… становится источником тем и мотивов для последующей европейской традиции» [Гринцер 2007, с. 13]. Мы бы сказали даже категоричнее: в древнегреческой лирике содержится все, что в будущем явится в той или иной форме в лирике европейской. Ценность рассмотрения раннегреческой лирики состоит в том, что она предстает как образцовый тип исконной лирики вообще, и потому ее исследование дает понимание истоков и оснований лирического рода в целом. Подчеркнем, что главным предметом исследования здесь является не сущность древнегреческой лирики (как оплота древнегреческой культуры), а сущностная природа лирического словесного творчества, одной из разновидностей которого является древнегреческая лирика. Также мы укажем, как тот или иной «импульс», зародившийся в архаической лирике, существует в современной поэзии и осмысливается в сегодняшней теории литературы.
Лирическая подлинность и миметическая поэтика
Как показывает в своей работе «Введение в архитекст» французский исследователь Жерар Женетт, Платон (а затем и Аристотель) исключает лирическое творчество из той парадигмы, которую можно обозначить как миметическое или подражательное искусство. Древнегреческая лирическая поэзия, увиденная глазами Платона, по мнению Женетта, носит немиметический (другие аналогичные определения, неизобразительный, неподражательный или выразительный) характер [Женетт 1998, с. 282 – 300] и принципиально отличается по своей природе от эпоса и трагедии.
Независимо от него, основываясь на совершенно иных методологических основаниях, к аналогичному выводу приходит современный украинский литературовед А.В. Домащенко. В своей работе «Маническая поэзия и миметическое искусство. Платон и Бахтин» ученый доказывает тот факт, что словесное творчество изначально делится у Платона не на три, а на две большие группы: миметическое (куда входят трагедия и эпос) и маническое (соотносимое с лирикой – гимны и оды). К манической поэзии, по мнению ученого, относится та, где наличествуют исключительно «высказывания самого поэта» [Платон 2007, с. 649]: в варианте Домащенко такая поэзия обозначается как «прямое сказывание»: «Прямое сказывание», будучи поэзией, не является ни подражанием, ни искусством» [Домащенко 2001, c. 40].
В более поздней работе исследователь указывает на взаимосвязь «поэтического сказывания» с пророчеством, прорицанием, откровением смыслов становящегося бытия, которое посылает поэту Муза. Комментируя фрагмент из Пиндара (стих: Прорицай, Муза, я же буду толкователем…[Домащенко 2006, с. 33]), ученый отмечает: «Поэтическое сказывание коренится в пред-сказанном… Оно есть развертывание имплицитного смысла, заключенного в пред-сказанном, и остается истинно поэтическим до тех пор, пока держится этой путеводной нити. Оставаясь истинно поэтическим, оно остается пророческим» [Домащенко 2006, с. 33-34].
Примечательно, что Платон явно «отдает предпочтение»  поэзии манической и с недоверием относится к миметическому искусству. Об этом свидетельствует в первую очередь то, что он изгоняет из своего  идеального государства поэтов, творящих в рамках миметической парадигмы, и оставляет творцов гимнов и од: «когда ты встретишь людей, прославляющих… ты уступи им, что Гомер самый творческий и первый из творцов трагедий, но не забывай, что в наше государство поэзия принимается лишь постольку, поскольку это гимны богам и хвала добродетельным людям» [Платон 2007, с. 637]. При этом Платон говорит, что Гомер и Гесиод «составили для людей лживые сказания» [Платон 2007, с. 628] (в том же духе: Гесиод сочинитель «величайшей лжи» [Платон 2007, с. 629], а Гомер «безрассудно заблуждается» [Платон 2007, с. 631]).
С другой стороны, поэзия маническая заслуживает у Платона наивысших похвал. В подтверждение приводим знаменитый фрагмент из «Иона»: «…поэт – существо легкое, крылатое и священное; и он может творить лишь тогда, года сделается вдохновенным и исступленным и не будет в нем более рассудка; а пока у человека есть этот дар, он не способен творить и пророчествовать. И вот поэты творят… не с помощью искусства, а по божественному определению… ради того бог и отнимает у них рассудок и делает их своими слугами, божественными вещателями и пророками, чтобы мы, слушая их, знали, что не они, лишенные рассудка, говорят столь драгоценные слова, а говорит сам бог  и через них подает нам свой голос» [Платон 2007, с. 187-188]. Подобный же фрагмент о манической поэзии мы находим в «Федре» [Платон 2007, с. 514].
Изначально, у Платона,  лирическая поэзия является вынесенной «за скобки» общей миметически ориентированной поэтики. Основанием же для идентификации этого рода словесного творчества выступает представление о пророческом характере этой поэзии, об одержимости как принципе творчества, богоявленности как неотъемлемом атрибуте лирического слова – бытие и его смысл выражаются здесь как прямое говорение, слово и явленный в нем мир носят соответственно не изобразительный и изображенный, а подлинный характер.
Очевидно, что нескольких свидетельств Платона относительно неподражательной поэзии не вполне достаточно, чтобы составить о ней ясную картину. В свою очередь «Поэтика» Аристотеля, посвященная миметическому искусству, вообще на многие столетия закроет для теоретического взгляда лирическую поэзию, когда объявит мимесис единственным и универсальным принципом словесного творчества. Поэтому осмысливать сущность лирической поэзии – поэтического слова, изначально ориентированного на подлинность, – пришлось позднейшим теоретикам литературы. Попытаемся несколько реконструировать античный дискурс и уточнить имеющиеся у нас знания о выразительной поэзии.
Ситуация лирического высказывания. Древнегреческая поэтика ориентирована на жанр, а тот изначально связан с ситуацией высказывания, что в лирической поэзии проявляется с особенной силой и несет в себе особое конструктивное значение. Ситуация высказывания, лежащая, как кажется новоевропейскому уму, за пределами художественного целого, для древнегреческой лирики – сущностный компонент самой структуры произведения, непосредственный момент его поэтического смысла.
Мы хотели бы акцентировать внимание не на том, что конкретная ситуация исполнения определенным образом преобразует смысл произведения, а на том, что само явление «ситуативности» поэтического высказывания принципиально значимо для лирики. Лирическое произведение таким образом реализует свою укорененность в бытии (принципиально неэстеически переживаемом бытии, мире, существующем за пределами художественного текста), без которой оно существовать не может. В.А. Козлов  говорит о ситуации лирического высказывания как об «онтологической причине» [Козлов 2008, с. 116] художественного целого в лирике.
Говоря о соотнесенности текста лирического произведения с внехудожественной ситуацией, С.Н. Бройтман пишет, что, даже освободившись, «автономизировавшись», от ситуации высказывания, лирика на протяжении всей своей истории будет тяготеть к этой утраченной части своей структуры: «Это найдет отражение, в частности, в традиции «надписаний», поясняющую внесловесную ситуацию лирического высказывания… И много позже Данте напишет «Новую жизнь», в которой стихи будут поясняться рассказом   об обстоятельствах, их вызвавших; А. Блок будет составлять к «Стихам о Прекрасной Даме» комментарии, типа дантовских, а Гёте скажет, что каждое стихотворение – это стихотворение на случай» [Бройтман 2004, с. 94].
«Окказиональность» (отношение к случаю) древнегреческой лирики носила практически тотальный характер. Об этом в своей работе говорит М.Л. Гаспаров: «…когда гражданин женился, на свадьбе пели «гименей», когда гражданин умирал, на похоронах пели «френ»…, на пирушке пелись хвалебные песни, «энкомии», в честь гостеприимного хозяина, или застольные песни «сколии»…» [Гаспаров 1997, с. 11]. В честь победы спортсмена на соревнованиях слагалась «эпиникия». Этот окказиональный характер архаической лирики проявился сразу же и в своем пределе. Говоря об одном стихотворении Алкмана, Гаспаров резюмирует: «Перед нами – «поэзия на случай» в самом чистом своем виде: гимн, который мог быть спет только один раз» [Гаспаров 1997, с. 16].
Ситуация высказывания как атрибут укоренности в бытии, не ограничивалась тем, что служила поводом к воздвижению гимна, эпиникия и др. Для древнегреческой  лирики условия воздвижения гимна, окружающая обстановка и сопутствующие детали служили элементами художественной целостности лирического «произведения» (термин появится значительно позже, как и термин литература»): все, что окружало текст и персону самого поэта являлось важным и входило в целостный смысл конкретного гимна или оды.
В ХХ веке в связи с этой древней ориентацией на ситуацию высказывания литературоведы будут говорить об особенной роли «поэтического контекста». «Преображение слова совершается в поэтическом контексте… Художественный контекст имеет самые разные объемы, в том числе далеко выходящие за пределы одного произведения. И целым литературным направлениям, и отдельным поэтическим системам присущи разные типы контекста. Контекст — ключ к прочтению слова»,  - читаем у Л.Я. Гинзбург [Гинзбург 1997, с. 12].
Вопрос о «поэтическом контексте» не замыкается в пределах стиля или лексики художественного произведения и не исчерпывается проблемой «течения» или «направления» в литературе («литературного ряда») в который включено данное лирическое стихотворение. Вопрос о контексте распространяется за пределы художественно-эстетической области и даже за пределы литературы (хотя включает в себя и их) как таковой и понимается максимально широко – как мыслимое окружение высказывания, сопутствующие обстоятельства и смыслы, предшествующие лирическому высказыванию, до конца «не отпускающие» его никогда. Такой «контекст» входит в саму структуру художественного мира лирического произведения.
Онтологический статус поэта и художественный мир лирического произведения. Исследовательница О.М. Фрейденберг объясняет укорененность архаической лирики в подлинном бытии ее тесным родством с ритуалом, культом, мифотворческим действом. Она указывает, что о ситуации исполнения лирических произведений можно говорить как о неком «понятийном варианте культа»: «То, что в религии культ, то в мусической традиции быт… Пиры, где выступают лирические певцы, религиозные процессии, праздники, характер состязательности, особые одежды, венки, особая поэтическая утварь, атрибуты певцов…» [Фрейденберг 1973,  с. 107-108]. Слово древнего поэта сближается со словом оракула, выговаривающего будущее, его природа в первую очередь мифологически бытийна и только потом эстетична, что подтверждает и онтологический статус стихотворца. Древний поэт подобен божеству и обладает собственной «мифологической биографией».
В статье «Происхождение греческой лирики» приводится длинный перечень мифоподобных сюжетов, связанных с каноническими греческими поэтами, их жизнью и смертью: «Мифы о богах и героях становятся биографиями поэтов; культовые темы оказываются темами лириков и их страстями, их переживаниями, историями их жизни…Сафо, подобно Афродите, бросается со скалы из-за любви к Фаону, любимцу Афродиты. Стесихор слепнет и прозревает из-за Елены Аргосской. Ариона, этого умирающего и воскресающего певца, спасает дельфин. О смерти Ивика извещают журавли» [Фрейденберг 1973,  с. 108-109]. А М.Л. Гаспаров упоминает легенду, согласно которой Терпандр, один из зачинателей хоровой лирики, был призван оракулом для спасения Спарту от гражданских междоусобиц [Гаспаров 1997, с. 14]. И еще у Гегеля упомянуто предание, согласно которому «Аполлон устами Пифии объявил, что Пиндару принадлежит… половина тех даров, которые вся Эллада по обыкновению свозила на Пифийские игры»  [Гегель 1971, с. 512].
Лирическому произведению изначально присуще посягательство на внеэстетическую сферу, реальное бытие – поэтому и оказывается образ поэта «спаянным» с образом мифологического героя или бога. Вначале эта укорененность в бытии, этот «перехлест» в область подлинной действительности носит исключительно мифологический характер, однако впоследствии, с рождением истории, характер мифотворчества существенно видоизменяется, и в лирическое целое начинает входить некоторый исторический, социальный образ поэта. Как пишет Н.П. Гринцер, «маска» поэта подразумевает скорее не чисто литературную функцию, но определенную социальную роль, которую он исполняет и которая может включать в себя и реальные черты исторической личности» [Гринцер 2007, с. 18].
 Такая «форма поэта» также существует как необходимый элемент структуры эстетического целого в лирике и переживается как миф, но миф исторический, а поэтому выходящий из области изолированного «идеального» в область реального, в область, где существует тот, кто воспринимает лирическое произведение – существует сам по себе, как бы независимо от этого лирического произведения.
Лирика изначально есть форма подлинного бытия, а только потом форма эстетически переживаемого (художественно воссоздаваемого) события. Но эта подлинность особого характера,  – это не «житейская правда» и не жизненная реальность, «реальность поступка» (М.М. Бахтин), это особый лирический миф, существующий вдвойне – как поэтическая и подлинная реальности. «Локализованная на границе двух глобальных моделей мира, мифологической и художественно-понятийной, лирика воплотила в себе эту пограничность и оказалась открытой в большое время…», - пишет С.Н. Бройтман [Бройтман 2004, с. 99]. Мы бы уточнили особый характер этой пограничности в лирическом произведении происходит «встреча» подлинного бытия и его эстетического пересоздания. Интенция подлинности существует в лирическом произведении от начала до конца, равно как и эстетическое измерение, т.е. не происходит некого «растворения»  одного начала в другом, каждое из начал существует как непроницаемый необходимый элемент лирического целого. Только композиция из этих элементов (их отношение) образует возможность лирического произведения, лирического высказывания в принципе.
Подлинная реальность изначально особым образом входит в лирическое произведении, она не получает окончательного эстетического «переправления». Подлинность существует в лирическом целом как основополагающая установка творчества и, соответственно, установка восприятия этого творчества, сотворчества.
В новейшее время это найдет свое отражение в характерном образе автора лирической поэзии. В этом ключе знаменитое рассуждение Ю.Н. Тынянова об Александре Блоке: «Блок – самая большая лирическая тема Блока… его уже окружает легенда, и не только теперь – она окружала его с самого начала, казалось даже, что она предшествовала самой поэзии Блока, что его поэзия только развила и дополнила постулируемый образ. В этот образ персонифицируется все  искусство Блока; когда говорят о его поэзии, почти всегда невольно за поэзию подставляют человеческое лицо – и все полюбили лицо, а не искусство» [Тынянов 1977, с.118-119].
В этом же ключе и трактовка лирического героя, о чем пишет Гинзбург: «Лирический герой двупланен. Возникал он тогда, когда читатель, воспринимая лирическую личность, одновременно постулировал в самой жизни бытие ее двойника. Речь здесь идет не о читательском произволе, но о двойном восприятии, заложенном в художественной системе данного поэта. Притом этот лирический двойник, эта живая личность поэта отнюдь не является эмпирической, биографической личностью... реальная личность является в то же время «идеальной» личностью, идеальным содержанием, отвлеченным от пестрого и смутного многообразия житейского опыта» [Гинзбург 1997, с. 146-148]. Напряженный диалог автора и героя, понимаемых таким образом, составит то, что именуется лирическим субъектом.
Общий смысл лирического высказывания. Смысл категории лирической подлинности во многом раскрывается через телеологическую природу архаичных лирических произведений, заключающуюся в утверждении нового события в бытии через его поэтическое воссоздание. «Если событие не нашло своего поэта, оно забывается, т.е. перестает существовать…» [Гаспаров 1997, с. 42]. В этом отношении наиболее подходящим объектом для исследования являются эпиникии Пиндара.
В статье, посвященной поэзии Пиндара, М.Л. Гаспаров обращает внимание на фундаментальное различие подходов к бытию в эпосе и в лирическом творчестве. В эпосе бытие воспринимается как завершенное в себе целое, на которое творец смотрит «издали», поэтому «любое новое событие легко находит свое место в этой готовой и ясной картине бытия, принципиально не меняя самой картины. В лирической поэзии все обстоит иначе. Во-первых, взгляд лирика значительно приближен к бытию, поэтому он не в состоянии охватить его как целое извне. Во-вторых, каждое новое события бытия представляется «преобразующим всю структуру этого целого» [Гаспаров 1997, с. 31]. Событие, так сказать, «тревожит» поэта заложенной в нем возможностью изменять бытие, каково оно есть.
Поэт выступает неким стражем, охранителем бытия. Однако смысл этого «охранения» бытия заключается не в том, чтобы уберечь его неизменность и неподвижность, а в том, чтобы при всей изменчивости сохранить подлинность этого бытия, его законосообразность. Поэтому в лирике Пиндара и наличествует «атмосфера тревожной ответственности». Задачей поэта было, сместившись «с точки зрения «изблизи» на точку «издали», охватить взглядом мировое целое в более широкой перспективе и найти в этой перспективе место для нового события» [Гаспаров 1997, с. 31], увидеть новое событие как выражение привычных бытийных сил, отношения которых могут быть подвижны, но основания которых неизменны.
Исследователь поэзии Пиндара говорит, что в каждой эпиникии происходит «причисление нового события к лику прежних»: «Утвердить новое событие, включив его в систему мирового уклада, - это значило: выявить в прошлом такой ряд событий, продолжением которого оказывается новое событие. При этом «прошлое» для Пиндара – конечно, прошлое мифологическое» [Гаспаров 1997, с. 33]. Причем, чем большее количество мифов сопутствует новому событию, тем более укорененным в бытии оно оказывается, тем органичнее его связь с бытием, тем оно подлиннее. Целью поэта является однако не своеобразное «оправдание» частного события, а утверждение самого по себе бытия, в котором имело место данное событие, как бы пересоздание этого бытия в свете новоявленного события.
 Слово поэта-лирика, таким образом, в той же мере укоренено в бытии, в какой в бытии оказывается укорененным новое событие. Признание за неким явлением бытийности, возведение его в статус главного события, вокруг которого как бы группируется, структурируется обновленное бытие, происходит одновременно с воздвижением гимна или оды (поэтому гимн воздвигают). Условно говоря, в лирическом произведении существуют как бы два главных события, которые, по сути, есть одно единственное «Событие с большой буквы» [Лотман 1972, с. 103-104]: утверждение бытия и устроительство мира лирического произведения, лирическое высказывание, выговаривание этого бытия. Здесь это выговаривание и есть утверждение бытия, которое до этого было иным: то есть в некотором смысле обновленное бытие оказывается как бы впервые явленным в поэтическом слове.
В этом же ключе рассуждает о «Восьмой Немейской оде» Пиндара А.В. Домащенко: «Победа Ферона Акрагантского вызывает к жизни гимн, но гимн, конечно, не отблеск победы. Только в гимне вполне раскрывается подлинный ее смысл, благодаря чему и жизнь вполне раскрывается как… праздничное соприсутствие  богов и людей, и, таким образом, становится явленной, зримой ее (жизни) подлинная сущность» [Домащенко 2009, с. 303]. В свою очередь, Н.П. Гринцер отмечает, что у Пиндара «слава субъекта и объекта творчества окончательно смыкаются» [Гринцер 2007, с. 32].
В «Первой пифийской оде», где уже в самом зачине мы видим одно их наиболее ярких восхвалений поэтической лиры вообще, мы читаем: О златая лира! Общий удел Аполлона и муз В темных, словно фиалка, кудрях Ты основа песни, и радости ты почин! Знакам, данным тобой, послушны певцы, Лишь только запевам, ведущим хор, Дашь начало звонкой дрожью… Доблесть людей – от воли богов. Лишь от них Мудры мы и они нам дают Мощь, и силу рук, и искусство речей. Теперь Я хочу одного лишь мужа воспеть…(пер. М. Грабарь-Пассек). Подлинность мира и подлинность поэтического слова у Пиндара проистекают из одного источника и существуют в единстве.
Уже в ХХ веке Т.И. Сильман будет настаивать на познавательной природе лирического произведения: в стихотворении запечатлен миг постижения поэтом существенных для бытия смыслов  [Сильман 1977, 5 - 74]. Исследовательница, по сути, описывает с другими акцентами все тот же древний «механизм» поэтического утверждения события в бытии – только событие это теперь внутреннее. В миг постижения событие так же становится как бы впервые явленным на свет из небытия. Только здесь «устроительство» бытия в лирическом произведении интерпретируется не онтологически, а гносеологически.
Различие это связано с типом сознания творческого субъекта: в новейшее время он автономен от мира и интериоризирован (обращен внутрь своего «я»), у Пиндара – укоренен в бытии. По верному суждению М.Л. Гаспарова мир для Пиндар» предстает «прерывной цепью мгновенных откровений» [Гаспаров 1997, с. 44], а значит познание и бытие в его становлении нераздельны. Вот эта нераздельность становления бытия, его поэтического творения и его постижения войдет в лирику как ее внутренняя мера, выражаемая через категорию подлинности.
Мы указали на ряд важных моментов, связанных с категорией лирической подлинности, которая в полноте обнаруживает себя в архаической лирике, однако не утрачивает своего смысла на протяжении всего существования лирической поэзии, уходя в глубину родового содержания этого типа словесного творчества. Лирическая подлинность определяет структурные и смысловые моменты лирического целого и сегодня, что подтверждают многие теоретико-литературные исследования в области лирики.

Литература

Миннуллин О. Р. Проблема идентичности лирического субъекта в художественном целом // Филологические исследования. – Донецк, 2008. – № 10. – С. 34–45.

Миннуллин О.Р., Донецк
УДК 82.09
ПРОБЛЕМА ИДЕНТИЧНОСТИ ЛИРИЧЕСКОГО СУБЪЕКТА В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ЦЕЛОМ (НА МАТЕРИАЛЕ ПОЭЗИИ ВЛАДИМИРА СОКОЛОВА)
Реферат
В исследовании ставится проблема идентичности лирического субъекта в лирическом целом. Выдвигается гипотеза, согласно которой лирический субъект рассматривается в качестве существующего на границе художественного мира и подлинного реального мира, а установка на сохранение идентичности автора-человека (отличного от автора-творца) в ситуации художественного творчества оказывается принципиальной для лирики как литературного рода. Исследование проводится на материале поэзии Владимира Соколова.
Ключевые слова: лирический субъект, лирическое целое, идентичность субъекта.

В теории литературы и в общей эстетике на сегодняшний день окончательно утвердилась мысль о нетождественности субъекта эстетической деятельности, автора-творца, и субъекта бытия в «большом» мире, автора-человека.
При этом подходе эстетика принципиально разводит мир произведения и мир реальный. Более широко и обобщенно в своей работе «К философии поступка» эту мысль сформулировал М.М. Бахтин – ученый констатирует факт противостояния мира культуры и мира жизни: «В результате встают друг против друга два мира, абсолютно не сообщающиеся и не проницаемые друг для друга: мир культуры  и мир жизни, единственный мир, в котором мы творим, познаем, созерцаем,  живём и умираем.
Акт нашей деятельности, нашего переживания, как двуликий Янус глядит в разные стороны: в объективное единство культурной  области и в неповторимую единственность переживаемой жизни; но нет единого и единственного плана, где оба мира взаимно себя бы определяли по отношению к одному единственному единству» [1, с. 82] (курсив мой – О.М.). В этой логике можно говорить и о противопоставлении и непроницаемости по отношению друг к другу мира художественного произведения и мира жизненного. «Изнутри эстетического видения нельзя выйти в жизнь» [1, с. 93].
Творящий автор, поэт в ситуации творчества, уже не равен самому себе. Он получает статус некого медиума, исполненного эстетическим видением. Для него абсолютно меняются ценностные и смысловые ориентиры, а, в конечном счете, и бытийные ориентиры. Для творца в ситуации творчества подлинными ценностями оказываются только эстетические, тогда как в реальном мире – эстетическое – это всего лишь одна из ценностей. И на эстетическое человек, конечно, не сводится.
Ситуация художественного творчества (эстетической деятельности) провоцирует в человеке конфликт идентичности. С одной стороны, есть «Я» - здесь и сейчас существующее в реальном бытии, а с другой стороны, есть «Я», превышающее бытие, выходящее в область, «где какой-то иной способ существования, не умещающийся в границы бытия и небытия» (Э. Левинас, «Тотальность и Бесконечное») [2, с. 354], в область эстетического творчества. Очевидно, что в ситуации эстетической деятельности идентичность автора-человека (отличного от автора-творца) оказывается проблематизированной.
Фундаментальная мысль-гипотеза, которая лежит в основании нашего размышления такова: отличительной чертой лирики как литературного рода является установка на единство автора-творца и автора-человека в лирическом целом, установка на особое сохранение автором-человеком своей идентичности в ситуации эстетической деятельности.
 В лирике присутствует ориентация на подлинность, невымышленность художественного слова, на его значимость за пределами художественного мира, за пределами искусства, на значимость в «большом» мире.
Однако такая установка представляется несовместимой с природой художественного творчества как такового, поэтому для лирики актуален перманентный конфликт эстетического сознания автора-творца, стремящегося увидеть мир в качестве завершенного, и «открытого» сознания автора-человека, которое принципиально незавершимо. А лирический субъект находится в ситуации постоянного кризиса собственной идентичности. Он стоит перед необходимостью преодоления дихотомии «эстетическое воплощение» и «подлинное человеческое существование».
Как отмечает в предисловии к своей книге стихов современный русский поэт Олег Чухонцев, лирик «знает, что он лишь сумма впечатлений, несводимых порой к целому, но всегда существующий именно как сумма, в динамическом равновесии жизни и замысла, судьбы и творческой воли» [3, с. 5]. Лирическое целое осуществляется на границе эстетической и реальной действительностей, и идентичность лирического субъекта, существующего на этой границе, – это главный парадигмообразующий элемент матрицы лирического рода.
Задача исследования – рассмотреть с точки зрения намеченной научной гипотезы творчество Владимира Соколова, автора, в произведениях которого данная проблематика проступает наиболее рельефно, проследить взаимодействие эстетического видения и жизненной реальности на разных уровнях субъектной организации лирического целого, а также выявить проблемные центры, которые возникают при выдвижении идеи об идентичности лирического субъекта в качестве основополагающей установки для лирического рода литературы.
Данное исследование во многом учитывает разработки таких ученых как Б.О. Корман [4] и С.Н. Бройтман [5], основные научные труды которых посвящены изучению лирического рода литературы. В первую очередь мы взяли на вооружение продуктивную мысль С.Н. Бройтмана об особой субъектной организации лирического произведения и идею лирического многоголосия, разработанную  Б.О. Корманом.
Конфликт эстетического и подлинного реального – одна из основных ситуаций творчества Владимира Соколова.
 Поэтам всегда приписывают что-то неземное, что-то небесное. Поэт – дитя муз, небожитель. И «законы искусства порой требуют от человека смотреть на мир нечеловеческими глазами» (Дэвид Линч). А для Владимира Соколова всегда было важно как раз обратное –  сохранить  служителю красоты человеческое лицо. Более того, состояться как поэт именно со своим человеческим лицом. Для него сохранение идентичности, которая постоянно ускользает от человека, и поэтому неким духовным усилием ее нужно каждый раз вновь и вновь восстанавливать, – единственная возможность творчества в принципе.
Парадоксальным образом эта верность себе, эта готовность быть до конца человеком, «дитем Земли» (см. стихотворение Вл. Соколова «Сегодня день под Рождество», сборник «Я устал от ХХ века» [6, с. 15], где лирический герой, поэт, получает наименование «дитя Земли») – только это и давало ему возможность подлинного поэтического творчества.
Искусство всегда существует на границах. Так вот, для Соколова именно граница эстетического и реального (которую для сохранения «чистоты» искусства, кажется, нельзя переходить) была той самой, на которой рождалась его поэзия.
Обратимся к его стихотворению «Двойник» («И вдруг старый ужас, что я – не я…» [6, с. 20]). Перед читателем разворачивается драма подмены подлинного существования человека эстетическим осуществлением, подмена «Я» поэтическим Альтер-эго. Мы приведем фрагменты этого стихотворения:
И вдруг старый ужас, что я не я,
И жизнь моя – не моя.
Уловка чуждого бытия,
И даже она ничья…

Я помню, когда начался мой бред
О том, что меня нет,
А есть только в черном пальто поэт
Да рифмы неверной след…
Он все, что люблю, обращает в звук,
Все, что во мне и вокруг…
Я знаю, он свой, но чуть-чуть другой.
И кто из нас чей двойник?
Вот он и сейчас над моей рукой
К странице своей приник.
Здесь передано некое тотальное состояния страха подмены своего бытия неким двойником – «не-человеком», поэтом. Альтер-эго лирического героя всецело принадлежит области искусства, области поэзии – поэтому весь мир, который дорог настоящему «я» сам по себе, двойник преобразует по законам красоты. Разрушение идентичности лирического героя грозит ему  исчезновением, небытием. Итог стихотворения – полная утрата бытийных ориентиров, раздвоение героя без какой-либо возможности определения подлинности.

Проблеме идентичности поэта всецело посвящена поэма «Чужое письмо» [7, с. 529]. Рассмотрим некоторые ключевые моменты этой поэмы, в частности само письмо, которое послужило толчком к развитию сюжета. 
Письмо попадает к герою по ошибке, и он прочитывает его случайно. Из письма становится понятно, что его написал поэт, который переживает творческий кризис и пытается разобраться в его причинах – ему, что называется, не пишется. В ходе самоанализа он начинает размышлять о честности художника, о подлинности творчества и о человеческом лице поэта… Мы приведем небольшой отрывок из этого письма:
 «Я  грустно думаю порой,
Что этот вот, и тот,  и третий
На людях держатся игрой
Улыбок, поз и междометий.
Я часто думаю о том,
Одним из них обеспокоен:
Ну, не со мной – придя в свой дом,
Наедине с собой, какой он?
Вот так же лихо норовит
Он чем-то поразить себя же?
И так же принимает вид
И делает глаза? И даже
Не перед зеркалом, а так,
Актерство всё – чего там ради? –
Не отпускает ни на шаг
И держится как на эстраде.
Я думаю, когда в кольцо
Он попадает к неудачам,
Какое у него лицо?
Иль он его в ладони прячет?
Иль, собираясь к людям, впредь
Он лишь одну решает думу:
Какое бы лицо надеть,
Чтобы и к месту и к костюму,
Чтоб тем, каким задумал, слыть,
Чтоб правда в лоб не угодила?
Я сам таким пытался быть,
Да только плохо выходило…»
Письмо с первого взгляда исполнено исключительно этического пафоса и кажется своеобразной исповедью человека, попыткой поэта призвать себя и других к ответственному и честному отношению к творчеству. Но, присмотревшись внимательней, мы видим, что это ни что иное, как особый драматический монолог. И это обличение «актерства» само оказывается всего лишь ролью.
Существование автора письма удваивается: с одной стороны, звучит обличающая лицемерие и самообман речь, обращенная к совести поэтов-актеров, но с другой стороны, сама интонация, тон высказывания становятся актерскими, эстрадными. На «сценичность», «постановочность» всего происходящего указывает не только поэтическая интонация, но и слова-маркеры, которые использованы в тексте: «держаться игрой», «улыбки, позы, междометия» - эти слова подчеркнуто театральны. Парадоксальным образом моральный поиск оборачивается эстетической активностью.
Герой входит в состояние, когда он начинает видеть себя со стороны – он настолько увлечен изображением других, что сам начинает принимать их формы – каждая строчка представляет собой новую позу поэта-лицемера: «поразить себя же», «принимает вид», «делает глаза». И, в конечном счете, он как бы утрачивает себя как человека, утрачивает свою идентичность и переходит в другой бытийный план – эстетическое существование, где он превращается в другого.
Жизненная реальность в этой перспективе видения полностью утрачивается: «Актерство всё…». Не только эстрадный поэт «не отпускает» это актерство, продолжает изображать себя поэта даже и не на сцене, а в жизни, но и само актерство «не отпускает ни на шаг» обличающего его героя  и на самом пике нравственного взывания и поиска поэта оно  продолжает «держаться» в нем, «как на эстраде». 
Здесь «актерствование», «эстрадность» – своеобразный эстетический модус – неподлинное творчество, изображение творчества, измена человека-поэта самому себе. В последующих четверостишиях актерство приобретает форму уже некого тайнодействия, и человек-актёр попадает под власть неведомой враждебной силы. Особо важную роль здесь играют образы лица и кольца – символизирующих магическую ритуальность происходящего. Лицо, спрятанное в ладони, лицо к костюму, обозначают полное исчезновение человека за актерской маской. Лицо существует здесь как атрибут костюма, который на театральных подмостках как бы заменяет человека. За героем нет человека – его бытийный статус сводится именно к маске, костюму, к игре.
Акт обнаружения идентичности перед лицом «другого» в такой ситуации оказывается невозможным – «собираясь к людям», человек-актер выбирает себе лицо, каждый раз вновь учитывая возможность «отражения» себя в «другом». Здесь человек, по сути, не имеет никаких других оснований своей бытийности кроме этого «отражения», он лишен бытийности и возможности самоидентификации (акта обнаружения и утверждения своей идентичности).
Наконец, в финальном четверостишии автор письма эстетически завершает свое «произведение», но парадоксальным образом это выводит его за пределы эстетического существования, возвращая к самому себе – живому человеку: «Я сам таким пытался быть, Да только плохо выходило».
В этих самых словах актер смотрит на себя со стороны, рефлектирует в отношении своего «актерствования», поэтому выходит из своей роли в какой-то уже «внеактерский» план, в план вновь обретенной аутентичности.
В то же время эти две строки звучат в сугубо этическом, даже морализаторском ключе, как бы возвращая ситуацию превращенного бытия человека-актёра к началу, к человеку живому, непревращенному.
Мы видим, что вначале моральный поиск оборачивается актерством, но в финале актерство оказывается несостоявшимся, жизнь вмешивается в это «актерствование», герой выходит во «внеактерский», жизненный план, и роль «проваливается», «выходит плохо», а на первый план выдвигается подлинный человек как таковой. Эстетическое существование оказывается преодоленным.
Хотя все равно остается и эстетическая перспектива видения ситуации – ведь можно утверждать, что перед нами всего лишь хорошо сыгранная роль «Плохого актера». В такой перспективе эстетическое видение поглощает этическую составляющую.
Состояние тотального актерства и  состояние морального поиска сосуществуют в данном лирическом высказывании на равных правах. Подчеркнем, что этический момент здесь не входит в эстетический, как его элемент, а находится с ним в диалогических отношениях.
 Эстетическое завершение не снимает этического напряжения, заявленного в самом начале, не поглощает его, а скорее до предела его заостряет. Два вектора человеческого осуществления: эстетический и этический –  во взаимодействии формируют цельного поэта, не изменяющего себе-человеку, а эстетическое видение не исключает подлинного реального существования человека, вступая с ним в диалогические отношения.
Мы рассмотрели текст письма поэта как высказывание, которое можно видеть в двух перспективах – условно говоря, морально-исповедальной и эстетической. Отметим, что эстетическая перспектива восприятия и эстетическое завершение оказываются возможными благодаря взгляду другого, который охватывает все событие письма как целое.
Этот взгляд принадлежит лирическому герою поэмы «Чужое письмо» - именно он оказывается случайным «зрителем» этой «исповеди-актерства», его глазами читатель читает письмо, и именно лирический герой «обрывает на полуслове мучительную речь» этого поэта в письме, его взгляду принадлежит момент формального завершения.
На удивление оказывается, что лирический герой поэмы тоже поэт. А после прочтения письма в реальность его существования как человека вторгается другая эстетизированная реальность этого письма:
Нехорошо, нехорошо
Читать чужие письма… Что же
Я в круг чужой тоски и дрожи
Попал, как белка в колесо?

Нет, в том нечаянном кругу
Уже мои кочуют пени…
Героя охватывают те же сомнения, что и автора письма, а его существование оказывается во власти той самой магической силы, «злой воли», которая действовала в отношении поэта-актера, о чем идет речь в письме. Свидетельством этому служит постоянное появление образов лица и кольца – центральных образов письма –  в высказываниях героя и в его жизни. Указанные образы  возникают в ключевых для сюжета поэмы моментах. Например, в эпизоде раздвоения личности двойник предлагает герою жить «без лица».
Образ «лица» традиционно трактуется в двух противоположных отношениях: с одной стороны, лицо подвижно, переменчиво – это вечно изменяющаяся маска «ускользающего» от самого себя  и от других человека. А с другой стороны, лицо – это человек, не телесный, а духовный. На лице протекает жизнь человека, лицо –  история человека. Лицо – это, то каким другой видит человека, лицо – это встреча человека и мира, это вопрошающий и ответственный человек, разный, но при этом всегда один и тот же, лицо – это опредмеченная идентичность человека в своей амбивалентности: постоянно ускользающая и подвижная и при этом всегда одна и та же.
В статье «Лицо» авторы «Новейшего философского словаря» предлагают такую трактовку культурологического смысла этого образа: «Диапазон возможных смыслов и символов, закодированных в категории лица как означающего, безгранично широк: от посмертной маски, символизирующей наличие у человека единственного лица (исчезновение дистанции между лицом и его выражением, образом – одна из ипостасей смерти и смертности индивида) до феномена беспредельной многоликости образа лица…» [8, с. 560].
Кольцо также символизирует некую враждебную магическую силу, действующую на героя, втягивающую его в свой круг – силу, которой он должен противостоять, чужую волю, волю другого бытийного плана.
Граница  между подлинной реальностью жизни героя и условно-эстетической реальностью письма исчезает. Герой-поэт становится пространством диалога двух реальностей, субъектом, обращенным к поиску своей идентичности как человека и как поэта. Его идентичность обращается в длящуюся проблему, в которой зияет то эстетический, то подлинно-реальный смыслы. Предзаданное тождество самому себе утрачивает свои основания, и моральная и эстетическая активности героя направляются на поиск самого себя, на восстановление своей идентичности.
Нужно отметить, что с эстетическим существованием лирического героя связана интенция автора-творца (автора художественного).  Ведь герой постоянно натыкается на феномены «лица», «кольца» (сквозные образы поэмы), постоянно использует эти маркеры в своей речи но, так сказать, «не узнает» их, они остаются для него реалиями жизни, пусть и знаковыми. Видение этих феноменов как художественных образов  и видение душевного разлада и житейской неурядицы героя как следствия действия магической силы письма, его «злой воли» –  эти моменты лежат за пределами кругозора героя и относятся к кругозору автора художественного, чье видение целиком эстетическое.
В этой логике проступает особая связь действия письма на героя и эстетической активности автора. Пожалуй, письмо, которое неизвестным образом попало в комнату героя, и есть «дело рук» автора (действие его интенции). Он специально «одарил» им своего героя, чтобы вселить в него свой душевный разлад и спровоцировать аналогичную конфликтную для бытия ситуацию, ситуацию утраченной идентичности, требующей ее восстановления. Автор-творец смешивает в бытии своего героя эстетическое существование и подлинное реальное существование, как они смешаны в бытии самого автора-творца, лирического субъекта целого произведения.
И, если данная мысль верна, то остается констатировать, что жизненная реальность письма оказывается жизненной реальностью автора-творца, особым образом помещенная внутрь произведения. Но автор-творец в жизненной реальности и есть автор-человек, а значит – проблема именно его идентичности оказывается сердцевиной и главным содержанием всего произведения. Эстетическая реальность как бы «смешивается» с подлинной реальностью и открывается в «большую» жизнь.
Мы видим, что проблема идентичности субъекта в лирическом целом  актуализируется на всех уровнях произведения вплоть до автора-человека, и, в конечном счете, размыкается в подлинную реальность. Реальность лирического вымысла и реальность подлинного существования предстают сообщающимися вселенными, сходящимися в авторе-человеке, авторе-творце.
Владимир Соколов начал работу над поэмой «Чужое письмо» еще в 1954 году,  а возобновил свой труд только в 1971. Исследователями творчества Соколова отмечается, что по существу поэма не завершена, а тот финал, который у нее есть, явно «прилеплен» автором для вида. Эстетически завершенным внутри себя можно считать только письмо, но не всю поэму, как ни парадоксальна эстетическая завершенность элемента при незавершенности целого.
Одна из лучших поэм Соколова оказывается эстетически не завершенной – почему это происходит? В логике противостояния эстетического и подлинного реального, в логике необходимости сохранения поэтом своей человеческой идентичности, можно утверждать, что Владимир Соколов сознательно жертвует эстетическим содержанием для сохранения в лирическом произведении своего человеческого (а не эстетического) «Я». Эстетически завершить поэму обозначало бы утвердить торжество эстетического над любыми другими формами самоосуществления человека. Но эта незавершенность, открытость произведения в «большую» жизнь, в подлинную реальность позволяет состояться некой новой целостности, где автор-человек и автор-творец существуют в одном измерении, где автор-человек важнее.
Владимиру Соколову удается здесь смоделировать ситуацию эстетического завершения элемента (письма) без завершения целого, а значит без «снятия», без преодоления проблем этического порядка. Он осуществляется как поэт, но при этом не утрачивает подлинного реального существования и свою идентичность как человека.
Обращение к творчеству Владимира Соколова позволяет нам с максимальной отчетливостью увидеть парадигмообразующую для лирического рода литературы установку на сохранение человеческой идентичности лирическим субъектом. Лирический субъект существует на границе подлинной реальности и художественного мира. Он вбирает в себя интенции автора-творца и автора-человека, и при кажущейся двойственности сознания и существования придает лирическому произведению целостность.
Лирический субъект продолжает существовать как живой человек (сохраняется идентичность автора-человека), но переходит и в область эстетического как автор художественный.
Лирическое целое оказывается некой сообщающейся вселенной, в которой сосуществуют, казалось бы, взаимоисключающие системы – завершенная в свете эстетического идеала художественная реальность и открытая и принципиально незавершимая подлинная реальность «большого» мира. Лирическое высказывание служит проводящим каналом, совмещающим в себе традиционно кажущиеся непроницаемыми друг для друга реальности, и эстетическое в этой перспективе видится лишь как одна из ценностей бытия человека.
Библиография:
В дослідженні ставиться проблема ідентичності ліричного суб'єкту в ліричному цілому. Висувається гіпотеза, згідно з якою ліричний суб'єкт розглядається в якості такого, який існує на границі художнього та реального світів, а установка на збереження ідентичності автора-людини (відмінного від автора-творця) в ситуації художньої творчості виявляється принциповою для лірики як літературного роду. Дослідження здійснюється на матеріалі поезії Володимира Соколова.
Міннуллін О.Р., ПРОБЛЕМА ІДЕНТИЧНОСТИ ЛІРИЧНОГО СУБ'ЄКТУ В ХУДОЖНЬОМУ ЦІЛОМУ (НА МАТЕРІАЛІ ПОЭЗІЇ ВОЛОДИМИРА СОКОЛОВА)
Ключові слова: ліричний суб'єкт, ліричне ціле, ідентичність суб'єкту.




Міннуллін О.Р. Ситуація небуття в ліричному творі (на матеріалі поезії Ліни Костенко) // Ученые записки ТНУ им. В.И. Вернадского. – Т.23(62). – №1. – Симферополь, 2010.– С. 304–315.


УДК 82.09
Міннуллін  О.Р.
СИТУАЦІЯ НЕБУТТЯ В ЛІРИЧНОМУ ТВОРІ
(НА МАТЕРІАЛІ ПОЕЗІЇ ЛІНИ КОСТЕНКО)

Анотація
В роботі досліджується місце і значення мотиву небуття в творчості Ліни Костенко. Означений мотив розглядається як один з ключових в поезії цього автора, що безпосередньо веде до розуміння сутнісної природи творчості поетеси.
Дослідження цього окремого образу-мотиву дозволяє зрозуміти органічний взаємозв'язок найважливіших для поезії Костенко образів і мотивів. Це мотив часу і, в першу чергу, мотив минулого – особистого минулого ліричної  героїні і історичного минулого нації; мотив пам'яті, спогадів і зворотний йому мотив забуття; мотив слова, поезії, що акумулює в собі і пам'ять, і час.
 Дослідження цього «поетичного ядра» творчості автора дозволяє чітко уявити типову структуру естетичного об'єкту (в термінології М.М. Бахтіна) поезій Костенко. В ході дослідження стає зрозумілим ціннісний сенс небуття в діалозі поетичної свідомості з часом, де відношення «буття-небуття» актуалізується.
Ключові слова: лірика, мотив, небуття, діалог, Ліна Костенко.

У творчості поетки Ліни Василівни Костенко є певне поетичне осердя, на яке дослідники її поезії повсякчас звертають увагу. Ідеться про кілька стрижневих мотивів, що в різному вигляді виникають у всі періоди творчості авторки. Це мотив часу й, насамперед, мотив минулого – особистого минулого ліричної героїні й історичного минулого нації; далі, мотив пам’яті, спогаду й зворотній щодо нього мотив забуття; нарешті, мотив слова, поезії, що акумулює в собі й пам’ять, і час.
На перший погляд може видатися, що ми означили заширокий спектр мотивів, відносно самостійних і таких, що потребують кожен окремої розмови. Але саме їхнє вичленування є процедурою умоглядною, штучною. У творчості ж поетки всіх їх представлено в неподільній єдності один з одним і явлено своєрідними молекулами в поетичному ланцюжкові ДНК поезії, першоелементами, що несуть на собі відбиток цілого й самі створюють це ціле.
У дослідженях лірики Ліни Костенко неодноразово здійснювалася спроба встановити органічний взаємозв’язок указаних мотивів поміж собою й, таким чином, виявити ті ціннісні відношення, котрі визначають неповторне обличчя її поезії.
При цьому дослідники, як правило, позначають у якості ключового якийсь один мотив, образ чи категорію, у світлі якої бачиться вся поетична структура. На жаль, часто сама внутрішня динаміка й цілісність цієї структури, її органіка виявляються поза межами дослідження, і внутрішній «механізм» поезіїї Ліни Костенко лишається практично непізнаним.
Розглянемо деякі дослідження, присвячені вивченню вказаної групи мотивів, що складають ядро поезії Ліни Костенко.
Для дослідниці Г.М. Жуковської ключовою, всеохопною категорією, через яку слід підходити до вивчення поезії цієї авторки, є категорія «історичної пам’яті» (курсив тут і далі за текстом мій. – О.М.): «…у поетичній концепції Ліни Костенко історична пам’ять – багатогранна форма існування культурної реальності та становлення людського життя в його глибинній спадковості, яка характеризується часовою трьохвимірністю. Невпинний рух часу в ліриці Ліни Костенко осмислюється через неперервний діалектичний перехід минулого в сучасне і майбутнє. Історична пам’ять в цьому контексті – скарбниця матеріальної і духовної культури, генетичне джерело звичаїв та традицій, ігнорування якими може привести до вимирання роду, народу, нації […]
…у віршах Ліни Костенко знаходить яскраве вираження унікальна властивість історичної пам’яті – здатність до переходу із небуття у вічність. У процесі авторського осмислення минущості та вічності значне смислове та емоційне навантаження здобуває образ часу. Він є постійним і строгим виміром конечного існування людини на землі. Ліричний хронотоп Ліни Костенко позначений поглибленою змістовністю, яка пов’язана з прагненням конкретний, особистий час зіставити з історією, з вічністю, розгорнути в перспективі й ретроспективі...» [5, с. 11].
У якості однієї з ключових категорій поетики Ліни Костенко Світлана Барабаш позначає «внутрішній вимір» часу й простору: «Специфіка категорії часу… в творчому мисленні поетеси визначається внутрішніми вимірами реальності, об'єктивної дійсності, трансформованої у самобутніх обширах її духовно-мистецького буття. Досвід минулих поколінь, трансформований індивідуальною долею, акумулює потенцію енергії саморозвитку, стає кодом духовного руху нації, котрий визначає її логіку тривання у часі…
Поетеса має дивовижний талант поселяти свою ліричну героїню в просторі, де несмертний дух ширяє понад ландшафтами й між епохами в неймовірній гармонії зі світом. Внутрішній вимір визначає параметри дійсності в поезії глобальної позачасовості» [2, с. 21].
Харківська дослідниця Руслана Мариняк характеризує поезію Костенко як «історіософську» й виокремлює в якості ключової категорії поетики авторки категорію «одночасності», що дозволяє поетці моделювати певне поетичне «інобуття»: «Для поетичного макрокосму Ліни Костенко характерним є медитативне перенесення ліричної героїні у бажаний світ минулого. Це перенесення показано через віднайдені поеткою слова для побудови у віршах моделей «іншосвіття»…
Ідея часової єдності світу, на якій засновано мотив переміщення, мандрівок у минуле, набуває в історіософській поезії  Ліни Костенко онтологічного звучання… Кожна подія, що зафіксована людською пам'яттю, триває неперервно й одночасно, у минулому – теперішньому – майбутньому» [12, с.  7-8].
І, напевне, найбільшою мірою до розуміння сутності поезії Ліни Костенко наблизилася дослідниця Людмила Тарнашинська. У статті «Час у творчості Ліни Костенко як темпоральний код структури людського досвіду» вона подає таку характеристику однієї з книжок поетки: «Сама назва книжки «Над берегами вічної ріки», що, здається, якнайкраще концентрує в собі світовідчуття авторки, передає -  як вічність життєтривання, так і його плинність, проминальність. І ця дихотомічна сув'язь захоплює у свою орбіту всю різнотемність, підпорядковуючи її одній темі: час-буття і час-небуття, або, іншими словами, час як факт свідомості й час як фікція, ілюзія буття» [19, с. 46]
«У творчості Ліни Костенко відчувається не так діалог із конкретними подіями та їхнім слідом в історії, з нашою рецепцією минулого – а відбувається невловимий, бо вічно плинний, діалог із часом, а тож, з буттям і небуттям» [19, с. 50].
За настільки розбіжного бачення сутності поезії Ліни Костенко буквально всіма дослідниками означено особливий взаємозв’язок буття й небуття, що здійснюється в поетичній свідомості, у поетичному слові. Саме цей взаємозв’язок дозволяє існувати «історичній пам’яті» й переходити авторській свідомості «з небуття у вічність». Здійснення цього взаємозв’язку в поетичному слові надає можливість відбутися «внутрішньому виміру» поезії в Ліни Костенко.  Цей взаємозв’язок обумовлює «одночасність» і «інобуття» у творчості поетки, що про них пише Р. Мариняк [12]. Взаємозв’язок буття й небуття визначає «діалог» поетичної свідомості з часом, який протікає в поетичному слові, про що розмірковує Л. Тарнашинська [19].

Завдання нашого дослідження визначити місце й значення мотива небуття в структурі естетичного об’єкта (термін М. Бахтіна [3]) у ліриці Ліни Костенко.
Упродовж дослідження ми намагатимемося прояснити ціннісний сенс небуття в діалозі поетичної свідомості з часом, де відношення «буття – небуття» актуалізується. Дослідження цього, на перший погляд, часткового моменту проллє світло на органічне співіснування всього комплексу означених мотивів поезії Ліни Костенко – цього поетичного ядра її творчості, а також дозволить ясно уявити типову структуру естетичного об’єкта в ліриці Костенко і, нарешті, максимально наблизить нас до розуміння сутнісної природи поезії авторки. При вивченні цього питання ми звертатимемося до віршів різного часу.

Щонайперше звернімо увагу на два пейзажні малюнки, котрі подає Ліна Костенко у віршах «Хутір Вишневий» і «Ще назва є, а річки вже немає…» - краєвиди в них багато в чому схожі поміж собою.
Тут ми спостерігаємо типову як на пейзажну лірику ситуацію – з одного боку, картини природи належать свідомості ліричної героїні, себто буття виступає як таке, що твориться поетичною свідомістю ліричного суб’єкта, а з іншого боку, сама ця свідомість виявляється заглибленою в краєвид, розчиненою в бутті. Таким чином, звертаючись до пейзажної лірики Костенко, правомірно говорити про своєрідне ліричне буття-свідомість, що може реалізовуватися в різних формах.
У вказаних віршах поетки буття-пам’ять (одна з таких форм) про те, що було, і чого вже немає, зіштовхується з актуальним буттям-свідомістю ліричного суб’єкта. Зір ліричної героїні віднаходить скрізь ознаки тління, спустошення, полишеності часу й простору (у вірші «Ще назва є, а річки вже немає…» це віддано з екологічним пафосом).
При цьому зникле буття являє для ліричного суб’єкта безсумнівну цінність. Цю цінність сформовано як цінність вихідної точки шляху, цінність місця та часу, де свідомість почалася, де їй звично й добре. Ці місце й час – буттєвий дороговказ для суб’єкта. Це буття, завершене в собі, містить у собі завершену свідомість суб’єкта, тож, є гармонізованим, характеризується сповненістю й, таким чином, володіє, передовсім, естетичною, а, потім, онтологічною цінністю – цінністю буттєвого ідеалу.
Доречним тут буде згадати вірш «Звичайна собі мить…», до творчо осмислено процес формування цінності пам’яті, процес перетворення буття в пам’ять, як форму буття того, що не існує, і як ціннісне відношення нині сущого до того, що кануло в Лету. У цьому вірші свідомість, точніше, свідомий зір, ліричного суб’єкта простує від предметної реальності, від буття, до самого себе, а потім із себе знову вертається до реальності, але вона стає вже іншою, завершеною, естетизованою, такою, яка ввібрала в себе й сам свідомий зір - «цей погляд заворожений»:
Звичайна собі мить. Звичайна хата з комином.
На росах і дощах настояний бузок.
Оця реальна мить вже завтра буде спомином,
а післязавтра - казкою казок.

А через півжиття, коли ти вже здорожений,
ця нереальна мить - як сон серед садів!
Ця тиша, це вікно, цей погляд заворожений,
і навіть той їжак, що в листі шарудів.
Втім, повернімося до роздумів про вірші «Хутір Вишневий» та «Ще назва є, а річки вже немає…». Цінність того, що було, для героїні є величезною, але цього буття не стало, і свідомість, що звично звертається до цього буття, не знаходить його на своєму місці та впирається в те, чого вже не існує, і так починає відчуватися присутність небуття.
У зв’язку з цим наведемо образне визначення небуття, що його подає у своїй статті «До проблеми онтологічної естетики: буття і небуття як принципи аналізу естетичних феноменів» російський філософ С.О. Лишаєв: «Естетично явлене Небуття може бути порівняне такому фізичному об’єктові, як «чорна дірка»: Небуття є незримим (лише ті речі можна побачити, відчути, які як сущі не є небуття), але його прихід, сама його присутність затягує у свою одночасно й страхітливу, і привабливу, магічно чарівну «темряву» і речі, і душі» [11].
Так і в поезії Костенко крізь явища зовнішнього світу, крізь об’єкти простору, які вловлює погляд ліричного суб’єкта, глибочіє безодня небуття, на всьому лежить певна печать смерті, не-існування. Такими є образи спеки, висохлої ріки, сухого степу, дикого поля, потрісканої землі, образи мосту, полишеної хати, а також лелеки.
До речі, образ лелеки, - безумовно, один із найулюбленіших для Ліни Костенко – символічний образ, наділений у контексті творчості поетки есхатологічним смислом, лелеки завжди з’являються в поезії авторки в описах світу, якого вже не стало, на відміну від традиційного тлумачення образу-символа лелеки як провісника народження нового. У зв’язку з цим можна говорити про поетичне переживання стану небуття як породжувального первня поезії для Ліни Костенко: світ, якого не стало, є для поетки поетичним первнем.
Погляд ліричної героїні поковзом проходить по тому, що її оточує, вона шукає щось живе, за що можна було б ухопитися, але чого вже немає. Тут відтворено світ, який уже залишено часом, позбавлений присутності живої людини. Виникає якесь  ошукане чекання – замість буття, яке ґарантує існування самого споглядача, бо він укорінений у ньому, ліричний суб’єкт зіштовхується з небуттям. Замість буття-свідомості ліричний суб’єкт нагло опиняється вкоріненим у небутті. І художній світ цього ліричного вірша виявляється не буттям-свідомістю, а своєрідним небуттям-свідомістю. Світ-свідомість у ліриці Костенко виявляється зануреним у небуття.
У певному сенсі, виявляється, що ліричний суб’єкт сам переживає світ, «перебуваючи» в небутті, і його особливий погляд на суще, оголює в цьому сущому прикмети небуття. Так чи інакше, читачеві небуття вдається відчути через присутність ліричного суб’єкта, наділеного цим «есхатологічним» зором, і небуття відчувається як особливий стан свідомості суб’єкта.
Конче слід підкреслити характер тих відношень, які встановлюються в небуття зі словом і пам’яттю, покликаними замирювати небуття з буттям, ніби «притишувати» небуття у свідомості людини. У вірші «Ще назва є, а річки вже немає…» наголос робиться не на тому, що річка лишилася існувати через пам’ять і як слово. Акцент робиться на тому, що слово-пам’ять виявляється безсилим перед небуттям. Збережене в пам’яті людей найменування не може воскресити тієї ріки, що колись була. Нестямний вигук героїні «Воскресни!» не справляє ані найменшого впливу, буття-свідомість лишається в цьому ліричному етюді незмінним, нерухомим, тобто – саме небуттям-свідомістю, а наприкінці вірша есхатологічні риси проступають щодалі сильніше, рельєфніше, присутність небуття «сгущується».
У зв’язку з цим наведемо роздуми сучасних російських філософів, що займаються проблемою небуття. Прикметно, що навіть мислителі, що послідовно критикують підхід, за якого небуття висувається в якості базової категорії філософії, у свою чергу, також звертаються до слова «присутність». Звернімо увагу на розгорнутий роздум М.С. Розова – дослідника, який виступив з арґументованою критикою роботи російського філософа Арсенія Чанишева «Трактат про небуття» [20]: «що ж це за таке підозріле небуття, яке вже не є абсолютним ніщо, відсутністю бодай чогось, тотальною онтологічною порожнечею?.. Схоже, його слід трактувати просто як існування, присутність, прояв певного глибшого Буття, що містить уже й присутність, і відсутність, і сповненість, і порожнечу. Намагаючись звеличити свою центральну категорію небуття, А.М. Чанишев підпорядковує йому буття, але при цьому сам потрапляє до пастки. Запліднене буттям, чанишевське небуття втрачає свою минулу онтологічну чистоту й незайманість, воно важчає й виявляється своєю ж протилежністю – Буттям, але більш фундаментальним і багатим, ніж дискредитоване раніше буття» [15].
Ми б уточнили – буттям‑спілкуванням крайніх онтологічних величин: буття й небуття (детальніше про буття‑спілкування див. книгу М.М. Гіршманма «Нариси про філософію й філологію діалогу» [4].

Слід сказати, що в останнє десятиріччя в російській філософії доволі активно обговорюється комплекс проблем, пов’язаних з категорією небуття; виник цілий напрямок у філософії, в якому розробляється означена проблематика. Напрямок отримав назву «нігілологія» (або «нігітологія» - термін В.О. Кутирева [10]).
При цьому в колах мислителів є ті, хто, так би мовити, не визнає за небуттям права на існування (В.Л. Кисєль [7]); є ті, хто виступають з послідовною критикою, але визнають продуктивність розробки питання про місце небуття в сучасній філософії (В.О. Кутирев); і так само є апологети небуття (Н.М. Солодуха [17,18], О.І. Селіванов [16]).
Поштовхом до відживлення філософської думки навколо небуття став «Трактат про небуття» Арсенія Чанишева, написаний автором ще в 60‑ті роки, але опублікований у «Питаннях філософії» тільки 90‑го року. Робота Чанишева, за великим рахунком, не наділена фундаментальною філософською глибиною, у ній багато силувань, софізмів, що детально означили у своїх статтях багато заочних опонентів Чанишева (ученого вже немає серед живих): М.С. Розов «Філософія небуття: нове піднесення метафізики чи старий глухий кут мислення?», Ю.О. Разинов «Небуття в масці або як є можливим дискурс неґативності» [14] та ін. Однак усіма відзначається продуктивний пафос роботи, актуальність самої постановки питання.
Окрім вищеперелічених філософів, проблемою небуття також займаються С.О. Лишаєв, В.В.  Андрієвський [1], М.Р. Шаріпов [21], М.С. Каган [6].

Так от, угледівши момент естетизації небуття у філософа Чанишева, М.С. Розов принагідно висловив вельми глибоку для філософії й естетики думку: небуття існує, як присутність, як момент у спілкуванні «останніх протилежностей» - буття й небуття.
Особливо рельєфно це виявляється в поезії, у творах ліричного роду літератури, де буття і небуття виявляються крізь свідомість суб’єкта, яка розгортається; адже весь світ ліричного твору існує в суб’єктивному плані. Таким чином, свідомість суб’єкта, який переживає, є водночас й існуванням світу в усій своїй повноті – буття й небуття постають критичними моментами повноти існування ліричного суб’єкта, моментами діалогічного відношення, що і є власне існуванням суб’єкта.

Повернімося до роздумів про поезію Костенко. У вірші «Хутір вишневий» поряд із краєвидом, просякнутим відчуттям небуття, щонайважливіше місце посідає образ матері. Глибоко вкорінений в українській літературі образ разом із традиційним наповненням набуває в Ліни Костенко авторського звучання.
У нашій літературі виробився певний вистояний ціннісний контекст, пов’язаний з образом матері. Виникає усталений асоціативний ряд: рідна земля, пам’ять роду, відповідальність перед родом, народом, нацією. Паралельний йому ряд: материнська любов, дитинство тощо виявляється підпорядкованим щодо першого, пов’язаного з мотивом пам’яті роду. Тут є певний «Едипів комплекс» нації, який у контексті національної культури перетворився на безсумнівну цінність для поетичної свідомості.
У розглядуваному вірші образ матері здійснюється у двох площинах: у пам’яті ліричної героїні, де мати існує як вічно жива, та в актуальному бутті‑свідомості, де є лише могила матері (означене двоєсвіття існує й на рівні краєвиду: це «краєвид‑пам’ять», який подається на початку вірша, і «краєвид‑небуття», що розгортається надалі). Отож, лише в живому відношенні, з одного боку, пам’яті як буття, що триває, як свідомості, шо протистоїть небуттю, та, з іншого боку, самого небуття, чиї прикмети лежать на кожному образі вірша, а найбільш завершено на образі могили матері, може існувати поетична свідомість.
Ліричний суб’єкт існує як буття‑спілкування автономних суб’єктів, що переживають протилежні критичні буттєві стани – буття й небуття. Кажучи про особливий стан суб’єкта, ми маємо на увазі цю первинну для творчості ситуацію буття‑спілкування, в якій один суб’єкт існує як два, що знаходяться обабіч безодні, яка розділяє буття й небуття. І змістом цього буття‑спілкування виявляється народження поезії, переживання суб’єктом-творцем стану «посутньо іншого, ніж буття, і посутньо іншого, ніж небуття» (М.М. Гіршман, детальніше про буття-спілкування в ліричному творі див. статтю «Тінь реальності чи «духовний вчинок»: літературний твір у світлі філософської критики Е. Левінаса» [4, с. 47 – 53.]).
У поезії Ліни Костенко опір небуттю особливий, такий, що приймає його. Ліричний суб’єкт допускає його в себе, більше того, воно стає цінністю, одною з формуючих сил поезії (у відношенні‑спілкуванні буття й небуття), тобто, існує в якості структуротвірного елемента поетичної свідомості й самого художнього цілого в ліричних віршах.

Під час звернення до проблеми, що нас цікавить – про місце мотиву небуття в поезії Костенко – не можна не звернути увагу на вірші‑притчи, вірші‑легенди, яких у творчості поетки чимало. Ми маємо на увазі твори «Притча про ріку», «У селі одному на поділлі…», «Цавет Танем», «Іма Сумак», «Плем'я Тода» та інші вірші такого ж плану (на прикладі трьох останніх указаних текстів ми розглянемо питання, яке нас цікавить).
Їх поєднує кілька характерних рис: напівісторична, напівлегендарна основа (звідси конкретні імена й найменування), часто певна екзотичність тематики, далі, властива притчі смислова глибина. У цій групі віршів нація почасту виступає як головна дійова особа (взагалі, жанрово вони тяжіють до історичних поем, але таки це саме ліричні вірші). Нарешті, у цих творах спостерігається особливий зв’язок того, що давно було, але загинуло, зникло, і того, що є зараз, тут відбувається відживлення того, що було безслідно втрачене культурою, людством. Давно втрачені думки, інтонації, культурні парадигми, форми національного буття й свідомості оживають у слові жерця, співі співачки, мові кочівників, у легендах тощо. Ці вірші – особлива поезія буття, що «воскресає», поезія подолання забуття, небуття нації.
Зазначена група віршів характеризується типовою структурою. На початку твору подається теза – нація була і зникла («Іма Сумак»: «Було на світі плем'я – інки. Було на світі – і нема..»), або ж над нею нависає загроза втрати своєї автентичності, своєї мови («Цавет Танем») або перед культурою стоїть небезпека остаточного забуття («Плем’я Тода»).
Далі ця теза розгортається в різних образах і картинах спустошення. У пейзажних малюнках найчастотнішими є образи суховію, пекучого сонця, пустирів. Також у таких текстах практично повсякчас присутній образ забутої мови, незрозумілого алфавіту, ієрогліфічного письма, що не надається до розшифрування. Увесь образний ряд покликаний передати відрив світу забутої цивілізації від реальності, від сучасності, точніше – живописати її небуття.
Часто в таких віршах рівнобіжно розгортається сюжет про бездуховність сучасного світу, що в ньому зникла наділена цінністю культура, ширше – у віршах відтворюється ворожість буття стосовно небуття взагалі, причому поетична свідомість стає на бік того, чого вже немає, як безумовної цінності (про ціннісне ставлення до того, чого немає, див. вище).
По цьому в творі, як правило, з’являється образ провідника того, чого немає, до світу нині живих, до сучасної культури – ним виявляється співачка, останній жрець або сама лірична героїня («Цавет Танем»). Усвідомлено чи неусвідомлено, самохіть чи несамохіть провідник воскрешає смисли (а, зрештою, буття), що їх було пущено в непам’ять і здавалися втраченими назавжди:
Співає гімни смертна жінка.
А в ній - чи знає і сама? -
Безсмертно тужить плем'я - інки.
Те плем'я, котрого нема («Іма Сумак»).
Найбільш поетично значущим виявляється це нидіння в тілі нині існуючого. Небуття вже неспроможне повернутися у формі того буття, яким воно було колись. Воно просотується крізь голос співачки чи жерця, як нудьга, смуток за неможливістю повернення. Небуття не стає знов актуальним буттям, а радше поетична свідомість сама занурюється в царину небуття, переживає його як особисту драму, як причетність небуттю, і таким чином долучає до цього кола сучасність:
І юнаки, верткі від мімікрії,
вже перешиті на новий фасон,—
хто зна, од чого очі щось мокріють,
і сниться їм якийсь забутий сон… («Плем'я Тода»).
Подібний підсумок ми вбачаємо й ув іншому творі поетки: «Сивий сон у вічність однесе…» («В селі одному на Поділлі…»). У цьому вірші підкреслено зв’язок небуття з вічністю, подоланням скороминущого, хисткого.
У вірші «Цавет Танем» (пер. з вірменської «Твій біль беру собі») забута мова перетворюється на траву, а та «проростає в легенди й пісні», і так стає існуванням небуття, набуває естетичного виміру й увіходить до поетичної свідомості як смуток загиблої мови, що стає смутком споглядальника, ліричного суб’єкта.

Мотив небуття часом виявляється не буквально, а опосередковано. Скажімо, у баладі «Калинова сопілка» в центрі уваги ціннісна межа життя й смерті, ситуація переходу, повернення до буття через переродження ліричної героїні на сопілку (традиційний мотив для фольклору).
У народній баладі свідомість ліричної героїні утворено ніби-то двома свідомостями, злитими водно: перша свідомість належить героїні-людині, що не може вгадувати наперед свою долю, а друга, наділена більшим знанням, належить ніби вже мертвій героїні, це своєрідна позиція «позазнаходження» (у бахтінській термінології).

Подібна поетична ситуація «говоріння мертвого» є типовою не лише для фольклорного баладного світовідчуття, вона активно розвивається і в авторській ліриці. Див., наприклад, вірші «В полдневный жар в долине Дагестана…» М. Лермонтова,  «Я видел свое погребенье…» К. Случевського, «Когда я после смерти вышел в город…», «Вот и нет меня на свете…» В. Соколова, «Я убит подо Ржевом…» О. Твардовського, «Лежал я мертвый  под Сыктывкаром…» О. Парщикова тощо. Перетворюючи термін, використовуваний Н.М. Солодухо, таку поетичну модель можна назвати «небуттєвим існуванням» [17, с. 28] у слові.

Друга свідомість – це одночасно й поетична свідомість співця. Вона по вінця виповнена знанням того, що героїню (а отже «мене») неминуче занапастять (звідси особливий драматизм баладного світовідчуття, баладний жах). У баладі героїня знає, що її згублять, і прямує за своєю долею, переживаючи це як трагедію буття і як оповідь про це, пройняту насолодою неіснування, поетичним самоздійсненням. Але два ці моменти не є протиставленими, а є синкретично неподільними у фольклорному творі.
У вірші Ліни Костенко все вищеозначене присутнє, але в перетвореному авторською свідомістю вигляді. Небуття тут переживається як присутність зла, котре неминуче перемагає, але лише до певного момента – допоки свідомість не воскресає в сопілці, що співає голосом героїні. До речі, у народних піснях і баладах пробудження голосу мертвої дівчини в дереві чи сопілці не розв’язує ситуацію на користь добра – зло вже відсвяткувало перемогу, але розповідь про нього, спів про нього, пробуджує діалог буття й небуття у свідомості живої людини, що дозволяє здійснитися естетичній події.
Відтак прикметно, що зло у вірші Костенко є наділеним атрибутом «брехливе», а сопілка виповість «правду», правду про те, як усе було, як зло, небуття діяло насправді – і ось перед нами вірш «Калинова сопілка», оця саме розповідь про дію зла, існування небуття. Отож, і тут небуття входить до поетичної структури, як невід’ємна складова, компонент діалогічного відношення.
Узагальнимо наші спостереження про значення небуття в поезії Ліни Костенко та про його місце в структурі естетичного об’єкта у творах поетки.
У поезії Ліни Костенко небуття входить до структури естетичного об’єкта як його невід’ємна частина, найважливіший елемент, без якого поезія, акт поетичної творчості не може відбутися. У поетичній свідомості протікає інтенсивний діалог буття й небуття, де останнє виявляється не менш значущою цінністю.
Небуття виявляється певним каталізатором поетичної енергії, енергії творчості. Можливість буття перейти в небуття й згодом знову повернутися в перетвореному естетичному вигляді надає йому це ціннісне наповнення.
Авторська свідомість має своїм джерелом саме небуття, яке «воскресає» через цю свідомість. Ліричний суб’єкт переживає світ, «перебуваючи» в небутті, і особливий погляд суб’єкта на суще («есхатологічний зір»), оголює в цьому сущому прикмети небуття. У свою чергу, читач може поетично прочути це небуття як присутність авторської свідомості-небуття.
Дивлячись на поезію Ліни Костенко, годі з певністю сказати – чи небуття веде за собою авторську свідомість, провокуючи опір з її боку (звідси актуалізація пам’яті та поетичного слова), чи ж саме свідомість автора з якоюсь болісною насолодою втягає в коло своєї свідомості-небуття, свого «есхатологічного зору», усе суще, шукає й віднаходить у бутті «розколини», прикмети небуття (поетка зізнавалася: «Вірші пишуть мене…» [13, с. 98]). Можливо, сама пам’ять у ліриці Ліни Костенко є цінністю не від того, що вона протистоїть небуттю, бачиться формою буття, що вічно триває – а від того, що є в ній присутнім, відчувається млосна й страхітлива дія небуття.
Увесь комплекс головних мотивів поезії Костенко – час, пам’ять, історія, поезія, слово – так чи інакше пов’язані з мотивом небуття. Він їх єднає й, власне, є тим таки невхопним осердям поезії авторки. Дозволимо собі метафору – той саме «п’янкий нектар», «мед поезії» в Ліни Костенко є ні що інше, як небуття, що пульсує в сущому й, навпаки – буття, що воскресає з безодні небуття, буття-спілкування цих «останніх протилежностей» в акті поетичної творчості.


Бібліографія


Annotation
In this study the place and value of nonexistence’s motive in the works of Lina Kostenko are investigated. In the poetry of this author the noted motive is examined as one of key points which directly lead to understanding of the nature essence in the poetess’s work. 
A research of this separate image-motive allows understanding the organic interconnection of the most important images and motives for Lina Kostenko’s poetry.  This is about the motive of time, and first of all the motive of the past, personal past of the lyrical heroine and the historical background of nation; the motive of memory, memoirs and the opposite to this the motive of oblivion; the motive of the word, poetry which accumulate memory and time altogether.
Research of this “poetic core” of the author’s works allows imagining the typical structure of the aesthetic object (in the terminology of M.M.Bachtin) in Kostenko’s works. During research the valued sense of nonexistence becomes clear in the dialog of poetic consciousness in course of time, where the relation of «life-nonexistence» becomes actual.
 Keywords: lyric poetry, reason, nonexistence, dialog, Lina Kostenko.