УСКОЛЬЗАЮЩАЯ КРАСОТА И ТРАГИЗМ ПОВСЕДНЕВНОСТИ В ПОЭЗИИ ЯКОВА ПОЛОНСКОГО

 

Введение. В современном литературоведении лирика Якова Петровича Полонского исследуется весьма активно и многоаспектно. Учёные обращаются к проблемам христианского мировосприятия поэта [5], изучают библейскую образность в его художественной системе [8]. Исследуется рецепция лирики Полонского современниками [10] и творческий диалог с ним поэтов ХХ и ХХI столетий [1], а также другие аспекты его творчества и биографии.

Поэт прошёл долгий путь, прежде чем занял своё место на Олимпе отечественной поэзии: дебютное произведение «Священный благовест торжественно звучит…» (1840) опубликовано еще в послепушкинскую эпоху, а завершение пути поэта приходится на время, когда властителем дум уже стал молодой Александр Блок, впоследствии восхищавшийся уникальным поэтическим даром Я.П. Полонского. В опубликованных еще при жизни Блока «Записных книжках» находим возмущенную реплику: «Публика любит большие масштабы: Полонский уже второстепенность!» [3, с. 55] Самому значительному лирику начала ХХ столетия представлялось абсурдной мысль о Я.П. Полонском как об авторе не первой величины. Однако же нельзя не отметить, что литературная репутация это автора необычна и оценки его творчества, как современниками, так и читателями будущего существенно разнятся.

Литературная критика современная поэту определила его место «триумвирате чистого искусства» (вместе с А. А. Фетом и А.Н. Майковым). Основныеми свойствами лирики поэтов этой группы считалась полнота поэтической гармонии, стройность, пушкинская ясность. Поэзия чистого искусства противостояла некрасовской поэтической школе с е гражданским пафосом и идеей служения народу, отстаивала идеалы творчества как таковые. Можно ли утверждать, что означенные характеристики и заявленные высокие творческие ориентиры прошли испытанием временем? Это справедливо лишь в какой-то мере: отнюдь не всё творческое наследие поэта равноценно, и классическим наследием по праву можно посчитать лишь том избранного.

Ключевая фигура литературы 1840-х, критик В.Г. Белинский, отзываясь о дебютной книжке Я.П. Полонского «Гаммы» (1844) ответственно признавал в ней присутствие «чистого элемента поэзии» [2, с. 121]. В вершинных, кульминационных [6, с. 48] стихотворениях, к которым относятся такие лирические произведения как  «Колокольчик», «Затворница», «Песня цыганки», где талант Я.П. Полонского проявился с полной силой, поэт предстаёт в  качестве самобытного и оригинального художника. В этих поэтических текстах явственно ощутима столь характерная для поэта музыкальность формы (не случайно значительный объём его поэтических произведений обрёл музыкальную интерпретацию у композиторов позапрошлого столетия – речь о более чем ста тридцати стихотворениях, положенных на музыку и составивших золотой фонд отечественного романса). Обаяние поэзии Я.П. Полонского связано, прежде всего, с образом частной жизни, передаваемой через приметные детали быта. Одним из индивидуально-авторских творческих находок, запечатлевших уникальный стиль Полонского, считаю образ колышущейся занавески, которая своими едва заметными колебаниями как бы сигнализирует о неустанном движении жизни, о е глубоко драматичной неостановимости.  Лирика Полонского претворяет обыденности, повседневности, поднимая её до уровня романтического идеала, данного, однако, не в своей концентрированной полноте, а как бы в разбавленной, полупрозрачной форме. Наиболее характерной жанровой конкретизацией этой близкой романтизму традиции в творчестве Полонского оказывается городской (т.н. «мещанский») романс, в основе которого лежит сюжет баллады. Однако этот сюжет у Полонского значительно сокращается, остаются лишь намёки, пунктир сюжета, а неизбежный мелодраматизм жанра уравновешивается недосказанностью и поэтому не выглядит вульгарным:

Мой костёр в тумане светит

Искры гаснут на лету...

Ночью нас никто не встретит

Мы простимся на мосту…

(«Песня цыганки» [15, с. 99])

Обращая внимание на балладное происхождение романсов Я.П. Полонского Б.М. Эйхенбаум характеризовал их «сочетание лирики с повествованием» [11, с. 241]. Если многие стихотворения Ф.И. Тютчева можно охарактеризовать вслед за Ю.Н. Тыняновым редуцированными одами, то наиболее известные романсы Я.П. Полонского справедливо будет определить как редуцированные баллады. Сюжет в них, как правило, подан в свёрнутом виде, драма жизни разворачивается подспудно и о ней сообщается с помощью намёков и недосказанности. Лирика Я.П. Полонского изобилует портретами, набросанными в пару штрихов, образами-деталями, зачастую психологизированными, бытовой конкретикой. Существенно то, что поэт был превосходным рисовальщиком, так что его занятия живописью сказывались на поэтическом творчестве. Всегда за этой бытовой конкретикой, переданной с характерной изобразительностью, как бы мерцает тайна жизни, ощущается присутствие некой мистической её изнанки, что, по все видимости, пришло именно из балладного жанра, который столь остро чувствовал Я.П. Полонский. «Балладный нерв» ощутимо присутствует в каждом заметном его стихотворении.

Завершая общую характеристику поэтической системы Я.П. Полонского, отметим присущую ему взаимопроницаемость биографически достоверной конкретики и поэтического воображения. В его поэзии всегда ощутимо обаяние личности, которая составляет как бы опору для воплощения лирической мелодии. Эта личность – лирический двойник – ощущается как благородная, одаренная, простая в своей открытости, но при этом проницательная натура. Красноречивы в этом отношении свидетельства современников (Григоровича, Щербины, Некрасова). Например, в одной из своих рецензий Н.А. Некрасов писал, что произведения Полонского проникнуты «колоритом симпатичной и благородной личности» [7, с. 251].

Основная часть. Обратимся к анализу отдельных произведений Якова Полонского разных периодов его творчества с тем, чтобы проследить своеобразие воплощения поэтической системы и авторской индивидуальности в наиболее репрезентативных для художественной системы поэта текстах.

 

Тайна за колышущейся занавеской: «Затворница» (1846)

Стихотворение «Затворница» пунктирностью сюжета и общим настроением схожа с балладами романтизма, но, в отличие от них, (в частности, в отличие от произведений на эту тему В.А. Жуковского), она отличается большей краткостью. Бытовые детали и образы персонажей здесь представлены предельно схематично: лирическая героиня, затворница, изображена как скромная, замкнутая, но в то же время пылкая (описана как «бледная, с распущенной косой»). Невольно возникает параллель с так называемым типом тургеневской девушки. Героиня баллады Я.П. Полонского стремится вырваться из своего уединения, она мечтает сбежать с привычной улицы, покинуть «гордый свет» и быть со своим возлюбленным. Мужской персонаж, лирический герой, испытывает тоску по утраченному прошлому, с нежной печалью вспоминая их тайные встречи, проходившие вдали от посторонних глаз.

 Ограниченный мещанский мирок в произведении Я.П. Полонского в образе переживания предстаёт как будто озарённым высоким светом поэзии. Простота типового сюжета соединяется с трагической красотой мимолётной и невозвратной жизни. Казалось бы, в стихотворении нет ничего неожиданного, всё знакомо, история обыкновенная и, что называется, почти пошлая – но вместе с тем, вся человеческая жизнь, молодость с её ускользающей красотой, чистой страстью тайных любовных свиданий проносится перед глазами читателя. Обращает на себя внимание внутренняя динамика образа переживания, переданная в едва заметных нюансах: вначале стихотворения сакраментальная занавеска колышется «тихонько», а конце стихотворения «тревожно». Едва ли само колыхание изменилось, но изменилась его интерпретация, само ощущение тайны, сначала спокойно приветно зовущей, а потом неудержимо втягивающей в свой круг. Изменение образа переживание реализуется с помощью замены одного эпитета на другой. Колышущаяся занавеска является пограничным образом, соединяющим романтизированный мир мечты и идеала, с миром бытовой конкретики, пограничный он и в смысле разделения большого мира за распахнутым окном и уюта частной жизни. Занавеска у Я.П. Полонского выступает своеобразной эмблемой стихии жизни, неуправляемой и текущей как бы самой по себе, наподобие романтического прибоя на берегу океана бытия, перед которым оказывается человек. Это «зримый образ тайны, полной красоты и еще не раскрытых, неясных возможностей» [4, с.11].

Поэзия необратимой текучести жизни, воплощенная в этом стихотворении, в своё время привлекла Ивана Бунина, так что, строка из «Затворниццы» дала заглавие одному из рассказов нобелевского лауреата по литературе. Вспоминая годы юности уже будучи в эмиграции, вдали от Родины, И.А. Бунин отмечал: «Весенней парижской ночью шел я по бульвару в сумраке от густой свежей зелени… чувствовал себя легко, молодо и думал:

В одной знакомой улице

Я помню старый дом,

С высокой темной лестницей,

С завешенным окном…

Чудесные стихи! И как удивительно, что все это было когда-то и у меня! Москва… глухие снежные улицы, деревянный мещанский домишко – и я, студент…

Ах, что за чудо-девушка

В заветный час ночной

Меня встречала в доме том

С распущенной косой…» [12, с. 397]

Примечательно, что «Затворница» пришлась по душе революционерам-демократам 1870-х годов, которые сделали её одним из своих гимнов, дополнив строки баллады Я.П. Полонского гражданскими стихами:

Такие речи дерзкие

         Она твердила мне

О мужестве, о Родине,

        О дальной стороне.

Для поэта это было удивительно, ведь никакого общественного пафоса в его произведении не было. Данный факт тем более примечателен на фоне неудачных попыток намеренного заигрывания поэта с социальной тематикой.

 

Образ дома в бесприютности существования в стихотворении «Колокольчик» (1854)

Судьба Я.П. Полонского складывалась так, что он подолгу должен был жить на съемных квартирах и перебиваться непостоянными заработками. Приведём одно из воспоминаний поэта о московском периоде своей жизни: «И где, где я тогда в Москве ни живал! Раз, помню, нанял какую-то каморку за чайным магазином на Дмитровке и чуть было не умер от угара... Жил у француза Гуэ, фабриковавшего русское шампанское, на Кузнецком мосту; жил на Тверской в меблированной комнате у какой-то немки... Выручали меня грошовые уроки не дороже 50 копеек за урок» [14, с.177]. В 1840-х у поэта были нерегулярные журналистские заработки, нечастые публикации и мизерные гонорары. Последующие мытарства по Кавказу и переезд в Санкт-Петербург немногим улучшили его неустроенный быт. Между тем именно в период житейских невзгод Я.П. Полонским создано одно из наиболее знаковых, узнаваемых читателем стихотворений «Колокольчик», которые было напечатано в 1854 году в «Современнике», где в это время ведущая роль принадлежала поэту из противоположного поэтического лагеря Н.А. Некрасову [15, с. 435].

Центральным образом данного произведения выступает образ дома. Дом противопоставлен остальному мировому пространству неприютному, переменчивому, безразличному и даже откровенно враждебному по отношению к частной человеческой жизни. Не один десяток лет Я.П. Полонский вынужден был скитаться по «чужим людям», не имея даже призрачной перспективы обретения своего дома и прочного быта.  Тем значительнее для него была ценностная составляющая образа дома, предстающая в его художественном мире фактически абсолютной ценностью. Космологическая обустроенность своего пространства противопоставляется у него хаотической неупорядоченности чуждой чаяниям человека стихии внешнего многоликого бытия. В поэзии Я.П. Полонского эта оппозиция обрела воплощение через идиллический модус художественности. Его поэтический идеал можно было бы несколько уничижительно определить как «мещанский» или «обывательский», однако в целостности художественной системы этот идеал обретает абсолютный масштаб, и эти нелесные приблизительные характеристики никак не отменяют его ценностного статуса художественно воплощенного идеала.

Предметы мещанского быта обретают очертания образов-символов, репрезентирующих благополучие и устойчивость бытия как такового. Появляется и уже ставший визитной карточкой для образной системы Я.П. Полонского образ занавески:

У меня ли не жизнь!.. чуть заря на стекле

Начинает лучами с морозом играть

Самовар мой кипит на дубовом столе,

И трещит моя печь, озаряя в угле,

За цветной занавеской кровать!.. [15, c. 102]

Обращает на себя внимание частотность притяжательных местоимений «моя», «мой» в стихотворении «Колокольчик». Здесь они встречаются семь раз при относительно малом объёме стихотворного текста. Лирический субъект как бы стремится подчеркнуть момент обладания этой материальной прочностью быта/бытия и вместе с этим противопоставить «свое» и «чужое».

Любопытно, что именно «Колокольчик» было любимым стихотворением Ф.М. Достоевского у Я.П. Полонского. В тексте романа «Униженные и оскорблённые» писательское отношение к этой лирической миниатюре выражено в речи Наташи: «Как это хорошо! Какие это мучительные стихи... и какая фантастическая, раздающаяся картина. Канва одна и только намечен узор, – вышивай что хочешь... Этот самовар, этот ситцевый занавес, – так это все родное... Это как в мещанских домиках в уездном нашем городишке» [13, с. 79].

Структурно произведение можно разделить на две части, два плана: 1) внешнее открытое пространство, где «тройка усталых коней» «выносит» погруженного в полудремоту путника одинокой зимней ночью; 2) воображенная реальность, вторичная фабульная действительность, порожденная фантазией лирического героя, «нарядное» сновидение, в котором точечно намечен до конца неясный сюжет жизни. Образ колокольчика, погружающего путника в дремотное, почти трансовое состояние, выступает посредником между миром реальным и вторичной фабульной действительностью, миром сновидения. Одновременно с этим колокольчиком становится слышен потусторонний «страстный голос», который вводит нас в балладно-сказочный сюжет. Внутри него определяющую роль играет уже не путешественник, несущийся по зимним просторам, а лирическая героиня, посвящающая нас в свою тайну. Субъектно-образная структура этого лирического произведения похожа на матрёшку: автор воображает путника – путнику чудится поющий голос – этот голос повествует о женщине-мещанке, которая, в свою очередь по мере развития этого внутреннего сюжета также погрузилась в дремоту. Приближение к истоку, к последней реальности на деле оказывается сном внутри сна. Погружение в глубины поэтического воображения совершается дважды.

В первоначальной сцене «лампада горит» вопреки житейским невзгодам, и никакие потрясения, привносимые внешним миром, по-настоящему не способны поколебать внутреннего уюта и благополучия. Лирическая героиня, пребывающая в своей светлой горнице, ждёт любимого, «изнывая по нём». Во второй раз женщина уже почему-то страшится старого друга, любви больше нет, в комнате царит мрак и духота – жизнь сделалась скучной. Наконец, сакральная для художественного мира Я.П. Полонского занавеска уже «полиняла», повседневность сделала сказку блеклой и бесцветной. До конца читателю не открывается причина произошедшего. Полунамёк не проливает света на подспудные причины, лежащие в корне событий. Сказано лишь, что «милого» нет, а весело теперь с соседом. Речь об измене? Или, может быть, сам милый ушел к другой? Случилось что-то необратимое, но что именно, до конца не ясно, да и нужна ли эта ясность? Понятно лишь то, что «колесо жизни» неизбежно совершило свой оборот, нечто, скрытое в её глубине, произвело своё таинственное, по балладному мистическое действие. Райского уголка домашней идиллии больше нет. Читателю ничего не остаётся, кроме как повторить слова героини Ф.М. Достоевского Наташи (роман «Унижённые и оскорбленные»): «вышивай что хочешь».

С точки зрения структуры и тематики, стихотворение «Колокольчик» перекликается с более ранней работой Я.П. Полонского «Зимний путь», написанной в 1844 году. В обоих произведениях прослеживается сходный сюжет, основанный на пушкинском мотиве «Зимней дороги». Автор противопоставляет два мира: суровую реальность и мир мечтаний. Размышления и сны плавно трансформируются в видения, при этом ощущается опора на фольклорные мотивы и присутствует фигура посредника.

Уже в «Зимнем пути» Я.П. Полонский стремился идти по пушкинскому следу. Он пытался точно уловить, что же именно послышалось поэту «в долгих песнях ямщика» такое «родное и вселенское». Вначале, в раннем стихотворении, автору «Зимнем пути» показалось, что там внутри, в самом начале владычествует сказка:

Мне все чудится: будто скамейка стоит,

На скамейке старуха сидит,

До полуночи пряжу прядет,

Мне любимые сказки мои говорит,

Колыбельные песни поет… [15, с. 102]

Притом, что «Зимний путь» яркое и самобытное стихотворении, Я.П. Полонский остался им доволен неокончательно, что-то существенное оставалось нерешённым. И спустя десятилетие автор вновь обращается к тому же сюжету, создавая новую вариацию традиционной темы романтического двоемирия. Что же открылось поэту в «Колокольчике»? К какому истоку он прорвался в итоге и что увидел в нём? Саму жизнь, её мистическую первооснову, определяющую скрытый за суетой повседневности внутренний ход. В своих сновидческих погружениях к глубинам бытия, к первоначалам, поэту со всей очевидностью открылось: жизнь в своей первооснове и есть поэзия.

Поэтика «мещанского романса» в «Узнице» (1878)

В 1860-70-х годах от участников литературного процесса, в том числе от поэтов ожидалось чёткое самоопределение – присоединение к одной из общественно-литературных групп и выражение своей гражданской позиции в произведениях. Лирика Я.П. Полонского никогда не была исполнена стремлением к общественной борьбе и вообще слабо проявляла социальную направленность. Сам себя поэт характеризовал как «человека сороковых годов», приверженца всеобъемлющих идеалов Истины, Добра и Красоты. Я.П. Полонский избегал открытой общественной полемики и воздерживался от выбора стороны в литературных спорах. Ввиду этой сдержанной позиции его критиковали за «нечеткость мировоззрения». Нападки, что называется, справа и слева, ранили Полонского, и вот под внешним давлением он предпринял честную попытку создать произведение, соответствующее духу времени. Результатом стал его известное стихотворение, впервые увидевшее свет в альбоме княгини Шаховской:

Писатель, если только он

Волна, а океан – Россия,

Не может быть не возмущен,

Когда возмущена стихия...

1864 [15, с. 160]

Спустя несколько лет Я.П. Полонский создает отдельный поэтический цикл под названием «Поэту-гражданину», посвященный Н.А. Некрасову:

Невольный крик его – наш крик,

Его пороки – наши, наши!

Он с нами пьет из общей чаши,

Как мы отравлен – и велик

(«Блажен озлобленный поэт…», 1872) [15, с. 193]

В этих произведениях поэт утратил роль пророка, ведущего за собой массы; напротив, он торопится слиться с активной интеллигенцией и революционно настроенными демократами, чтобы в своих стихах отразить их голоса. Искренность личной позиции автора в этих стихах невольно проявляется, несмотря на программные установки и заявленную приверженность современным общественным идеалам. Несмотря на всю тщательность, стройность и «любезную честность» (выражение И.С. Тургенева), в этих стихотворениях Я.П. Полонский словно бы теряет себя, исчезает его располагающая, доверительная интонация, и стихи приобретают декларативный характер. Об опытах гражданской лирики Я.П. Полонского высказывался чуткий критик уже следующей литературной эпохи Дмитрий Святополк Мирский. Комментируя некрасовский цикл Полонского, он отмечал: «Поэтическое его мастерство было чисто романтическим, но он боялся отдаться ему целиком и считал своим долгом писать благонамеренные стихи о светоче прогресса, свободе слова и прочих современных предметах» [9, с. 685].

Однако стихотворение «Узница», представляющее именно гражданское направление, всё же следует считать удачным. Поводом к созданию произведения послужило судебное дело революционеров-народников («Процесс пятидесяти» 1878 года). Среди осуждённых была молодая девушка Софья Бардина, приговоренная за терроризм к 9 годам каторжных работ. Именно этому человеку, по мнению некоторых литературоведов, посвящена «Узница» [15, с. 451]. По другой версии прототипом образу узницы была Лидия Фигнер. Революционерка была смертельно больна туберкулёзом, о чём Я.П. Полонскому было известно от И.С. Тургенева [15, с. 451]. Имея в виду неизбежное творческое преломление реальной жизни, справедливо будет и допущение о собирательном характере образа узницы. Литератор внимательно отслеживал ход судебного разбирательства по газетным публикациям, испытывая глубокое сочувствие к участникам событий. Под впечатлением от происходящего он создал свою «Узницу», что называется, «по свежим следам». Существует две версии этого стихотворения. В первоначальном, более обширном варианте автор детально описывает условия жизни в заключении и размышляет о будущем осужденной:

Вот и теперь мне как будто мерещится

                      Жесткая койка тюрьмы,

Двери с засовами, окна под сводами,

          Мертвая тишь полутьмы… [15, с. 233].

В позднейшей версии, которую Я.П. Полонский представил в либеральном журнале «Вестник Европы», эти детали были опущены. Вскоре «Узница» обрела музыкальную интерпретацию и получила широкое распространение среди участников революционного движения, породив множество вариаций текста.

В чём заключался залог успеха этого текста? Принципиальное отличие этого стихотворения, исполненного гражданского пафоса, от прежних опытов заключено в конкретике бытописательства и предметному воссозданию судьбы частного человека (пусть по законам жанра он и будет представителем социального типа). Здесь поэт оказывается в своей стихии привычного «мещанского романса», одной из возможны его вариаций, оказавшейся столь востребованной в жанре «блатной песни» уже в середине следующего столетия. Рассказывая о «доле проклятой», которая постигла революционерку, поэт опирается на хорошо разработанный им круг балладных образов: «жена», «любовница», «дочь».  Его узница как будто не из этого списка, но отталкивание обозначено – она могла бы оказаться в одной из этих ролей, ведь она женщина со своей частной судьбой.  С помощь этого допущения гражданская тема, по сути, контрабандой переносится в балладно-элегический мир, трансформируясь в некий криминально-каторжный вариант романса. Для Я.П. Полонского здесь первостепенное значение имеет не само по себе сочувствие революционному движению, а сострадание погибшей судьбе, молодой жизни, которое передано, опять же, через типичный для него приём грёзы, видения, сна. Портрет узницы воссоздан с опорой на словарь жестокого романса: «лихорадочно-знойные» глаза, «космы» растрёпанных волос, касающиеся пола. Даже интерьер арестантской камеры в стихотворении Я.П. Полонского перекликается с интерьером дома. Окидывая взглядом камеру, лирический субъект, однако, нигде не находит ни спасительной занавески, ни «пёстрого полога» кровати: лишь «койка» и «решётка», поэтому будущее видится «без надежд впереди». Для художественного мира Я.П. Полонского отсутствие этих привычных символов прочности и обустроенности быта/бытия как бы сигнализирует о безнадежности трагического пути. Обратившись к гражданской теме, Я.П. Полонский здесь сумел остаться в полностью органичном для него жанрово-тематическом поле. Это и обеспечило успех стихотворения.  

Фетовская идиллия в старости: «Нет, не забуду я тот ранний огонёк…» (1888)

Еще в конце 1830-х – начале 1840-х годов, когда оба были студентами словесного отделения Московского университета, произошло знакомство А.А. Фета и Я.П. Полонского. Их пути пересекались на экзаменах, они участвовали в деятельности кружка Аполлона Григорьева, обсуждали перспективы будущего, вели философские беседы, делились стихами. Я.П. Полонский, который ласково именовал Фета «Афоней"» упоминает его уже в самом начале своих поздних воспоминаний («Мои студенческие воспоминания») [14, с. 256]. В свою очередь многие страницы книги А.А. Фета «Ранние годы моей жизни» посвящены Я.П. Полонскому: «Что касается меня, – вспоминает автор, – то едва ли я был не один из первых, почуявших несомненный и оригинальный талант Полонского. Я любил встречать его у нас наверху ещё до прихода многочисленных и задорных спорщиков, так как надеялся услыхать новое его стихотворение, которое читать в шумном сборище он не любил. Помню, в каком восторге я был, услыхав в первый раз: “Мой костёр в тумане светит”» [17, с. 161]. Стихотворение «Песня цыганки», ставшую известным русским романсом, А.А. Фет считал лучшим произведением Я.П. Полонского.

Иногда между друзьями бывали и размолвки (история , которая была связана с И.С. Тургеневым, произошедшая в 1874 году), однако юношеская дружба по-настоящему не теряла статуса чего-то священного до глубокой старости обоих поэтов. В 1887 году Фет писал: «Наш общий с Полонским приятель, Н. Н. Страхов, снова стал передавать мне сетования Полонского на то, что я, бывая в Петербурге, не только по-прежнему не навещаю его, но даже не бываю по пятницам, на которых бывают все его приятели. Передав Страхову о чёрной кошке между мною и Тургеневым, пробежавшей по поводу письма Полонского, я просил Страхова объяснить Полонскому, что мне неловко с оскорблением в душе по-прежнему чистосердечно жать ему руку. Последовало со стороны Полонского объяснение, что никогда он не писал слов в приписанном им Тургеневым смысле. Я… сердечно радуюсь восстановлению дружеских отношений с человеком, на которого с университетской скамьи привык смотреть, как на брата» [16, с. 399]. Добрые приятели вновь примирились и больше уже не ссорились до конца своих дней.

Стихотворение «Нет, не забуду я тот ранний огонёк…» относится именно ко времени окончательного примирения двух поэтов. Жанровая традиция, представленная в нём, это традиция дружеского послания, в котором сильным компонентом оказывается элегическая составляющая:

Нет, не забуду я тот ранний огонек,

Который мы зажгли на первом перевале,

В лесу, где соловьи и пели, и рыдали,

Но миновал наш май – и миновал их срок… [15, с. 239]

Элегическая тональность, однако не является преобладающей. Она преодолевается жизнеутверждающим, восходящим к пушкинской традиции царскосельской лирики, «всё те же мы» («…нам целый мир чужбина; Отечество нам Царское село»). Речь о поэтической вере, что есть прекрасное – пусть и воображаемое место, – в котором всё навсегда по-прежнему:

Там – те же соловьи и с ними тот же Фет…

Все тот же огонек, что мы зажгли когда-то,

Не гаснет для него и в сумерках заката… [15, с. 239]

Образ этого идиллического мира вечной юности и дружбы воссоздан в соединении двух стилистик авторской и фетовской. Рыдающие соловьи у Я.П. Полонского напоминают о «рыдающих звуках» раскрытого рояля («Сияла ночь. Луной был полон сад…»). Образ стороны «калинника и елей» отсылает к стихотворению «Ель рукавом мне тропинку завесила…» А.А. Фет прямо назван «поэт-соловей», неустанно поющий «вечной весне». Сизые тучки, даль, в которую у Я.П. Полонского «уносятся» грёзы («Уноси моё сердце в звенящую даль…»), а также «шепотливый спор в лесу» («Шепот. Робкое дыханье…») – вся сумма эти образов репрезентирует образную систему А.А. Фета, которая всегда была близка Я.П. Полонскому как собрату по бастиону «чистого искусства».

Заключение. Поэзия Полонского, таким образом, предстает перед нами не просто как отражение личной биографии или как варьирование сложившейся до него жанровой традиции бытового романса (комбинирующего балладу, элегию, послание и др.), но как тонкое индивидуально-авторское переплетение личного и общечеловеческого, частной жизни и вечных вопросов бытия в уникальной поэтической системе. Поэт умел видеть Красоту в обыденном, трагизм в простом. Хрупкая красота и трагизм частной жизни, запечатленные в его стихах, полно воплощенные в вершинных произведениях Полонского, предстают в виде подлинных художественных обретений, когда жанровая традиция и частная биография, оказываются лишь инструментом и материалом для неповторимого поэтического творчества. Занавеска, колышущаяся на ветру, колокольчик, звенящий в зимней ночи и повествующий о перипетиях частной судьбы, узница, тоскующая в тюремной камере, – все это образы, наполненные глубоким смыслом и эмоциональной силой. В каждом из них виден поэтический почерк Якова Полонского.

 

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1.     Алексеева Л.Ф. «Тревоги духа» в лирике Я. П. Полонского и осмысление духовных катастроф поэтами ХХ века / Л.Ф. Алексеева // Вестник Рязанского государственного университета имени С.А. Есенина. – 2025. – № 2(87). – С. 95–107. – DOI 10.37724/RSU.2025.87.2.009.

2.     Белинский В.Г. Русская литература в 1844 году // В.Г. Белинский Собрание соч.: в 10 т. – Т.9. / под ред.  С.А. Венгерова. – СПб: Общественная польза, 1910. – С. 81–134.

3.     Блок А.А. Записные книжки 1901–1920 гг. / А.А. Блок. М.: Художественная литература, 1965. – 659 с.

4.     Ермилова Е.В. Яков Петрович Полонский // Я.П. Полонский. Стихотворения. – М.: Советская Россия, 1981. – С. 5–16.

5.     Иконникова Д.А. Библейские сюжеты в лирике Я.П. Полонского / Д.А. Иконникова // Слово. Словесность. Словесник. – Рязань: Рязанский государственный университет имени С.А. Есенина, 2024. – С. 247–251.

6.     Миннуллин О.Р. Кульминационное стихотворение как литературоведческое понятие (на материале лирики С.А. Есенина) / О.Р. Миннуллин, А.В. Ярема // Современное есениноведение. – 2025. – № 2(73). – С. 48–54.

7.     Некрасов Н.А. Собрание сочинений: в 8 т. – Т. 7. Публицистика / Н.А. Некрасов; под ред. К.И. Чуковского. – М.: Художественная литература, 1967. – 488 с.

8.     Потапова М.А. Христианское восприятие образа поэта в лирике Я.П. Полонского / М.А. Потапова // Русская литература в полилингвальном мире: вопросы аксиологии, поэтики и методики. – М.: ГИРЯ имени А.С. Пушкина, 2024. – С. 178–185.

9.     Святополк-Мирский Д.П. История русской литературы с древнейших времен до 1925 года / Д.П. Святополк-Мирский; пер. с анг. Р. Зерновой. – Новосибирск: Свиньин и сыновья, 2006. – 871 с.

10. Тарзаева А.В. Статьи В.С. Соловьева о Я.П. Полонском в контексте истории рецепции творчества поэта 1840-1880-х гг / А. В. Тарзаева // Соловьевские исследования. – 2025. – № 3(87). – С. 117-131. – DOI 10.17588/2076-9210.2025.3.117-131.

11. Эйхенбаум Б.М. О поэзии. – Л.: Советский писатель, 1969. – 552 с.

 

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ

12. Бунин И.А. Собрание сочинений: в 6 т. / И.А. Бунин; ред. и коммент. А.К. Бобореко. – Т.5 Жизнь Арсеньева. Тёмные аллеи. Рассказы. – М.: Художественная литература, 1988. – 639 с.

13.  Достоевский Ф.М. Собрание сочинений: в 12 т. / Ф.М. Достоевский; под ред. Г.М. Фридледер. – Т.4 Униженные и оскорбленные. – М.: Правда, 1982. – 382 с.

14. Полонский Я.П. Проза / Я.П. Полонский; сост. Э.А. Полоцкая. – М.: Советская Россия, 1988. – 496 с.

15. Полонский Я.П.  Собрание сочинений: в 2 т. / Я.П. Полонский; под ред. И.Б. Мушиной. – Т.1. Стихотворения; Поэмы. – М.: Художественная литература, 1986. – 493 с.

16. Фет А.А. Мои воспоминания 1848–1889. Ч.2. / А.А. Фет.  – М.: Типография А.И. Мамонтова, 1890. – 406 с.

17. Фет А.А. Ранние годы моей жизни / А.А. Фет. – М.: Типография А.И. Мамонтова, 1893. – 560 с.